Читаем Акимуды полностью

Мы пошли есть макароны по-флотски. А если бы прислали пропуск? Куда бы я делся? Так ведь не прислали…

Эта была не царская охота. Это сбеленились нацики – словечко Бенкендорфа. Стремясь помочь своему брату, я ускакал на самый верх, променял свою свободу на государственную защиту. Там, наверху, цинизм складывался в бочки, складировался. Он был продуктом умственного отчаяния, они сами смеялись над своим кровавым режимом .

Верхи держали круговую оборону. К ним поступала противоречивая и вместе с тем в своей противоречивости верная информация о положении дел. Они перестали считать трупы и отвлекаться на мелочи, они разлагались. Но их расчет превратить режим в обменный пункт был близоруким. Деньги не играли той роли у нас в стране, как в их элитах. Возникла новая сочная гниль – и эта гниль порядка и очищения погналась за мной, наматывая мне покамест виртуальные сроки и одаривая самой живой ненавистью. Мы просчитались: мы думали, что родной застенок – последняя станция нашего падения, а оказалось, что они открыли путь в будущее, которое сожрет и нас, и их. Мы становились невольными союзниками.

– Это не телефонный разговор!

Вернувшись из-за границы, мой старый друг Николай захотел заглянуть ко мне. Он перешел на сторону мертвых из идейных соображений, как историк, желая понять смысл Вселенной.

– У меня собран материал на докторскую!

Столкнувшись с ежедневным кошмаром, он предпочел возглавить новостные программы главного канала, чем прятаться по углам, нашел объяснение кошмару, а затем отменил кошмар как тему. Мне он говорил по секрету, что, если бы назначили не его, а другого, ситуация была бы хуже. Он оглядел мой Деревянный дом:

– Ты живешь как принц! И при этом все критикуешь! А еще говорят, что у нас нет свободы!

– Ты был в Европе? – спросил я. – Что они пишут о нас?

– Они не понимают наш великий проект. Они попрежнему считают, что наши ожившие отцы – это ставленники спецслужб. Мой отец, кстати сказать, вернулся домой!

– Поздравляю!

– Ты не представляешь себе, как опустилась хваленая Европа! – воскликнул Николай. – Мы ругаем себя, но там!.. Мы пошли с Машей в Париже в оперу на премьеру. Приоделись, естественно, но публика пришла вся в черных куртках и джинсах… В чреве Парижа, то есть в парижском метро, – Африка. Конец света! В Италии – коррупция, забастовки. Мы с облегчением вернулись назад. Вот тебе письмецо. Только не говори никому, что я тебе что-то передал. Береженого бог бережет. Я помчался готовиться к эфиру!

Я распечатал конверт.

Моя итальянская подруга К. прислала мне письмецо с поздравлением: мы знакомы двадцать лет!

Я ответил ей (через того же Николая) нежной, ничего не значащей дружеской запиской (мы – друзья) и подумал: вот уже двадцать лет я бы мог быть итальянцем. Разбил ей – отчасти – жизнь.

Все русские до изнеможения обожают Италию. Даже те, кто никогда не любил Европу. Вроде Гоголя. Италия – абили. Италия в русском сердце живет отдельно от Европы. Русское понятие красоты совпадает с картой Италии. Не любить ее – осрамиться, показать себя невеждой. Италия – обратная сторона России, что-то похожее на обратную сторону Луны. Все по-другому, чем в России, но это другое порою роднее России. Я не знаю ни одного русского, который бы с радостью возвращался домой из Италии. В Италии хочется потянуть время. Остаться еще на день, на неделю, на месяц… Россия – это неосуществленная Италия. Нереализованный проект.

Все двадцать лет, за исключением двух-трех, когда она на меня смертельно обиделась и перестала общаться, К. спрашивала меня в электронных письмах, так там у нас погода. И всякий раз, кроме разве что июля, я проигрывал. Итальянская погода всегда на стороне человека…

Я плыл на первом утреннем пароме из Капри в Неаполь. В баре напротив главной автобусной станции острова шумно галдели в оранжевых робах рабочие люди с черными бровями. Одни допивали вино, другие брались за утренний кофе. Кто закончил ночную работу, кто вышел на утреннюю. Выпив кофе, не дожидаясь плоского, почти двухмерного, первого автобуса, я сел в такси и поехал с горы. Справа мелькнул ресторан «Девственник» – здесь мы когда-то не раз сидели с К. и обсуждали местного кудрявого фетишиста. Задумавшись о кружевных трусах подруги, потянув их невольно вниз за резинку, я незаметно, в легком предрассветном возбуждении, очутился в порту. Постоял, переминаясь, в медленной очереди в кассу среди простого, нетуристического народа. Я бы мог жениться на этих белых трусах… Я затянулся, кинул окурок в урну и поднялся на борт.