Организация директора имеет сеть книжных магазинов по стране и в столице. Директор показал мне новый, еще не открытый книжный мазазин – это большое пространство. Я попросил его подняться со мной наверх, в более скромный магазин с иностранной литературой. Он застеснялся. Я сначала не придал значения наклейкам на некоторых обложках шикарных изданий итальянской живописи. Потом догадался: они прикрывают обнаженные части тела! Полистав альбомы, я увидел, что местные цензоры старательно заклеивают не только груди и низ живота ренессанских красавиц, но и декольте. Более того, тонкие наклейки цензоров аккуратно заклеивали пиписьки ангелов!

Не пощадили и своего средневекового искусства. В Эсфахане с фасада Дома приемов старых иранских шахов посбивали фрески игривого содержания. В залах – оставили, но народ туда не пускали. Теперь разрешили. На фресках – победоносные войны с Турцией, Индией, Узбекистаном. Куча отрубленных голов! И тут же на других фресках голые сиськи: томные танцы женщин в прозрачных одеждах.

Ах, эти легкие платья! В Персеполисе в 1971 году на них подорвался последний шах Мохаммед Реза Пехлеви – чтобы подчеркнуть мощь Ирана, он устроил такой фестиваль (где плясали женщины в легких одеждах и даже сжигались деньги), что народ взвыл от возмущения и через восемь лет ответил ему революцией!

Ну, хватит о политике! Мы срываемся на Каспий. Дорога из безликого, расползшегося во все стороны Тегерана на море идет вдоль озер, через голые горы с суровым рисунком линий, где скалы – как древние воины. Геология персидского характера. Ближе к морю горы зеленеют, прибрежные – выглядят подтаявшим мороженым. Пляж с камнями, впечатанными в черный песок. Простой народ на куцых коврах, с примусами. Мужчины в белых рубашках купаются в грязном, теплом Каспии. Входим на виллу.

– Что будете пить?

Выбор контрабанды небольшой: «Смирнов», «Абсолют», два сорта скотча… Пышноволосые девушки в открытых майках танцуют под западную музыку, размахивая хиджабами, прыгают, смеются, сладостно хмелеют. Звучит и безумный русский шансон, будто мы в довоенном Сочи: «Кайфуем, сегодня мы с тобой кайфуем…» – все подпевают по-русски. Парни, прикалываясь, шлепают девчонок по джинсовым задницам. Когда надоедает прыгать, достают тамбур: начинается долгая песня на слова Саади с непостижимыми руладами. Вслед за этим танцуют под гимн антиправительственного зеленого движения «Иран мой – зеленый Иран». Я выхожу на балкон. За мною кто-то следом. Не видно в темноте.

– А вы знаете, что в страшной тегеранской тюрьме «Эвин» готовят VIP-камеры с коврами для бывших либеральных деятелей?

– А вы знаете, что нами правят мертвяки?

– Мертвяки?

– Они порвали нас на куски!

– Вы, русские, склонны к преувеличениям!

Влажно. Цикады. Я вытираю пот со лба. Может, это мой бред? Иран не верит в наших мертвяков. У них свои заботы. Где-то поблизости визжат шакалы, будто им прищемили хвосты.

Дихотомия Восток – Запад существует в Иране на самом бытовом уровне. В номерах гостиниц и нередко в частных квартирах – два туалета с разными унитазами: западный, американский, и иранский, восточный, – орлом! Зейнаб, в своей домашней библиотеке я обнаружил сочинения маркиза де Сада на русском языке, сделала выбор в сторону западного унитаза, а ее дочь Арафе, которая учится в Оксфорде, тоскует там по восточной модели…

Любимая подружка Зейнаб, Неда, тоже пользуется иранской моделью, дающейся западному человеку с трудом. В меблированных квартирах, которые мы снимаем во время путешествий, она надолго загадочно уединяется. Из-за двери слышатся звуки тугой струи воды, которой она обливает себя, и тяжелые стоны. Зейнаб, без платка, возбужденно покусывая губу, философски размышляет, что, когда женщина сидит на корточках, она ближе к природе.

Я не хочу сказать, что Александр Македонский был изобретателем унитаза, но, не будь его побед, мы бы все сидели орлом.

Выбери свой туалет!

Часть седьмая Революция

Не было ни одного журнала, где бы Лизавета в царских нарядах не появлялась на обложке. Она стала самой влиятельной женщиной России. Она стала first lady Москвы. Во всех начинаниях Лизавета была на стороне мертвых и неустанно воевала со всеми, даже мельчайшими, проявлениями некрофобии, помогая мертвым адаптироваться к жизни. «Мертвые – мои дети», – говорила она. Лизавета устраивала для них праздничные концерты, факельные шествия, маскарады. Вместе с Кларой Карловной она подрывала устои здравоохрания, уничтожала больницы и аптеки, стремилась увеличить смертность населения и каждые похороны требовала обставлять как счастливое событие. Но у Посла по ночам болели распятые ладони.

– Я что-то упустил из виду, – признался он мне. – Скажи, в чем цель человечества?

– Ее нет, – сказал я. – Она не определена.

– Как нет? А достигнуть блаженства?

У него чесались руки: засесть за работу по созданию новой религии.