Читаем Агния Барто полностью

В главе «Послесловие к девяти годам жизни» Барто рассказывает, как читательская почта, вызванная «Звенигородом», подсказала ей идею поиска потерявшихся в годы войны детей по тем отрывочным, но сугубо индивидуальным приметам, какие сохранила детская память. «Читала я у Достоевского,— говорит автор «Записок»,— что воспоминания раннего, «первого детства» остаются в памяти «как бы вырванным уголком из огромной картины, которая вся погасла и исчезла, кроме этого только уголочка».

Первые «уголочки» были обнаружены Агнией Барто в ворохе читательских писем, можно сказать, случайно. Но, обнародованные на радио, они вызвали лавину воспоминаний и предложений. Видимо, организованный писательницей поиск ответил душевному настрою тысяч людей, какой-то очень существенной и насущной общественной потребности. «Люди словно ждали призыва помочь тем, чье детство было искалечено фашизмом... Волна отзывчивости хлынула в нашу передачу: сто пятьдесят — сто семьдесят писем ежедневно»,— говорит Барто.

Из этих писем и отбирала Агния Львовна «уголки» страшной военной были, сохранившиеся в человеческой памяти. И «по трагическим и по самым незначительным приметам детства родные стали находить друг друга». Около тысячи семейств, разбитых войной, соединила передача «Найти человека». И это значит, что в дома нескольких тысяч людей пришла долгожданная радость, жизнь их стала полнее, счастливее. Еще тысячи людей, принимавших участие в поисках, познали высокое удовлетворение добротворчества. А миллионы слушателей передачи — очищающее и возвышающее душу соприкосновение с добротой, отзывчивостью, благородством, преодолевающими страдание и трагедию.

Девять лет, отданные радиопоиску, стали существеннейшей вехой жизненной и творческой судьбы поэта. «Они открыли для меня,— пишет А. Барто в своих «Записках»,— душевное богатство и красоту множества людей, сделали меня причастной к их радости, утеплившей и мою жизнь».

Представление наше о «Записках детского поэта» будет не полным, если не сказать о диапазоне авторских размышлений. Может показаться, что человек, всецело отдавший себя служению детству и поэзии, глубоко и серьезно задумывается только над тем, что хотя бы косвенно связано с поэзией и детством. Но это не так. Поэта касается все, потому что в жизни все связано со всем. «...Далеко не все можно вложить в стихи»,— замечает Барто в начале книги. «Записки детского поэта» и есть, в сущности, записки о том, из чего и как рождается поэзия.

А. Барто приводит свой разговор со школьниками.

— Что вы делаете в свободное время? — спросили ребята.

— В свободное время пишу стихи.

Это, конечно, шутка, потому что у настоящего художника не бывает свободного времени в строгом смысле этого слова. И это — правда, потому что запись стихов на бумагу есть лишь заключительный акт творчества, совершаемый в часы, свободные от многочисленных иных дел.

Все, о чем поведала А. Барто в своих «Записках», имеет прямое отношение к ее поэзии, так как относится к человеку, к его жизни. В том числе, конечно, и такая запись:

«Он понимал, что не доживет и до осени. Как было продлить эту надежду? Жена купила ему новые туфли. Он удивленно посмотрел: туфли? Может быть, и впрямь он еще поднимется на ноги?

Когда его в последний раз увозили в больницу, он захотел взять эти туфли с собой».

Агния Львовна вспоминает: когда она прочитала Чуковскому только что написанное стихотворение «Он был совсем один» (оно вошло в книгу «За цветами в зимний лес»), Корней Иванович, взглянув на нее, спросил: «Случилось что-нибудь с вами... Или с вашими близкими?» Чуткой душой поэта он уловил в стихах, написанных для детей о собаке, притом в стихах с хорошим концом, нешуточную тревогу, личное душевное смятение автора.

Поэт не «божий избранник», не «сверхчеловек», как полагают наивные люди. Просто человек. Он может тяжело заболеть. Он теряет близких. У него бывают ошибки и неудачи. Он работает без выходных. И может быть, самый легкий, действительно отдохновенный труд для него — сделать что-то по хозяйству. Например, подмести дорожки и убрать мусор в саду. У поэта множество обязанностей — перед близкими, друзьями, соратниками по перу, народом, государством, человечеством. Это ощущение вечного неоплатного долга, о котором никто не напоминает, кроме собственной совести; это вечно беспокойная, тревожащая совесть — не за себя, за весь мир; это бесконечно щедрое отдавание своей души, сил, здоровья, времени другим людям, делу, которое никто не вменяет поэту в служебную обязанность и соответственно не вознаграждает никакими «сверхурочными»,— все это в совокупности и рождает подлинную поэзию.