Читаем Агломерат полностью

Зашел в свой ухоженный номер и бухнулся на кровать. Пытался уснуть, но сон не шел. Поворочавшись, встал и вышел покурить. Курилка была на длиннющем балконе в конце коридора. Точно так же я люблю курить на своем балконе в Тушине. Сидеть, болтать ногами, как ребенок, и смотреть в ночное июльское небо. Ага, как же! Когда я сидел дома, болтал ногами и смотрел в небо, я не был предателем. Как же противно! Я снял с камуфляжа медаль и стал ее рассматривать. Белый круглый диск с изображением стреляющего изо всех орудий бронепоезда, сверху была надпись: «Участнику прорыва бронепоезда «Красная стрела». На обратной стороне красивым шрифтом сделан знаменитый лозунг: «Сердца Столиц Соединяя».

Какое-то время я смотрел на красивое изображение поезда, несущегося к победе, затем замахнулся…

За спиной послышался голос:

— Андрей, может, не стоит?

Но я все-таки бросил. Медаль летела долго, переворачиваясь, она иногда поблескивала в полете, отражая свет фонаря. Затем был звон металла о камни, после чего вновь стало тихо. Пристроившийся рядом Артем деловито прикурил сигарету и уставился в небо. Около часа мы сидели в полной тишине, где-то вдалеке слышались крики, иногда снизу долетал тихий равномерный шаг патруля. Так вот мы и сидели, каждый думая о своем. Наконец Артем негромко сказал:

— Все равно зря медаль выкинул. Можно сходить.

— Не пойду. — Я даже головы не повернул. — Только не спрашивай почему.

— Да ладно. Я же вижу, что с тобой. Водка помогает?

— Не берет.

— Ясно. Совсем накрыло. Что делать будешь?

— Не знаю. Выхода не вижу.

Вокруг была тьма. В книжках и фильмах всегда так: вот ты в безвыходной ситуации, не знаешь, что делать, и кажется, что ждет неминуемая гибель, но вдруг — свет! Сверху протягивается рука и вытаскивает тебя из бездны. Все живы, все счастливы…

А вот мне жутко от того, что никто не придет, не протянет руку и не вытянет меня. Я обречен, словно род Буэндиа, на сто лет одиночества. Вы представляете, что это такое — понимать, что никто не придет? Вот и сейчас я смолю уже которую сигарету, во рту дикая горечь, но она не может сравниться с болью в душе. Странно, что Артем появился, сидит рядом, просто сидит и молчит, вот сумасшедший. Наверное, из этих, которые не бросают в беде, такой весь правильный. Просто сидит рядом и молчит, наверное, думает, что я броситься с балкона решил. Ага, так я и прыгнул. Неужели не простил бы себе? Типа мог помочь, но не сделал. Да, пожалуй, я же видел, что он какой-то странный. Парню война башку снесла, а такой вроде правильный был. Герой. Участник.

Я повернул голову и сказал:

— Тёма, иди спать. Все нормально будет, ты мне не поможешь. Я — в случае, когда человек только сам себе может помочь. Если ты думал, что у меня крыша поехала, то ты ошибся, я прыгать не хочу. Иди спать.

— Мне и тут хорошо. Если ты такой идиот, у которого крышу снесло, я останавливать не буду. Прыгай, одним слабаком меньше будет.

— Кем ты был до революции? — Я с хрустом потянулся и подумал о горячей чашке кофе. — Каким-нибудь студентом-физиком? Московский парень с окраин?

— Это из оперы «кем был Паниковский до революции»? — тоскливо усмехнулся Артем. — Я наркоманом был. Да и не с окраин совсем. Я долгое время за границей жил, о физике у меня довольно слабое представление. Плохой из тебя чистильщик, Андрей. Ты смотришь на внешность, а надо чувствовать содержание.

— И какое же содержание?

— У меня папа — дипломат. Я в России-то толком и не жил. Там и пристрастился к наркоте. Не в какой-то Замбии — во Франции как-никак, отец и мама за мной не следили, они всегда думали, что, дав мне побольше денег, можно откупиться. В общем, сыночку ни в чем не отказывали. Потом клиники, гипнотизеры и так далее и тому подобное.

— Ты не похож на сынка дипломата. — Я встал и снова размялся. — Не тянешь. Пошли спать.

— Он потом меня закопал, — вдруг сказал Артем. — Я в очередной раз сорвался. Тогда мамы не было, она у меня тоже в посольстве работала, уехала по делам. Вот он и пришел, когда я приход словил. Ничего мне не сказал, просто в охапку схватил, связал и повез в лес. Там меня и закопал. Представляешь, пригород Парижа, и дипломат с лопатой в руках роет яму. Я кричал, плакал, но он меня не слышал. Бросил в яму и стал закапывать. Ты не представляешь, что это такое. Лежишь, связанный, в яме, а родной отец тебя закапывает… — Артем повернулся ко мне, в его глазах стояли слезы. Я молчал. — Он вытащил меня через несколько минут. Ты даже не представляешь, что я чувствовал в эти минуты. Я не знал, что он будет меня выкапывать. Честно, за все это время он не сказал ни слова, я подумал, что там и останусь. В этой черной земле. Думаешь, я пытался выбраться? Нет, я сначала судорожно бился, а потом замер, лежал в холодной земле и не дергался. Меня словно какие-то нити опутали, я чувствовал дикий холод и лежал. Холод был не из земли, этот дикий ужас будет всегда в моем сердце. А потом он меня вытащил. Ни слова не сказал, просто вытащил и отвез домой. На следующий день мы мирно пили кофе вместе с мамой, которая так ничего и не узнала и не узнает.