Читаем Агент сыскной полиции полностью

Женщина торопливо вышла, а Алексей пересел на край дивана поближе к двери, взял в руки газету «Сибирские ведомости» и тут же наткнулся на сообщение об ограблении ювелирного магазина Вайтенса. Быстро пробежал его глазами, остановившись на паре абзацев, с особым восторгом повествующих о разгроме, учиненном неизвестными преступниками в одном из самых шикарных магазинов города. Дальше шли домыслы репортера о сумме похищенных драгоценностей, и Алексей поморщился, представив лицо Тартищева в тот самый момент, когда эта газетенка попадет ему в руки.

После подобной статейки непременно вызовут Федора Михайловича на ковер к губернатору, это уж как пить дать вызовут… Но главные события произойдут чуть позже, и можно только догадываться, в какой крендель завьются хвосты личного состава сыскной полиции после визита Тартищева к высокому начальству…

Алексей отбросил газету в сторону и прислушался.

За дверью что-то крайне возбужденно обсуждали. Два или три раза он уловил слово «грек», произнесенное почти трагическим шепотом. Говорил мужчина, и наверняка Изя Фейгин, потому что иногда срывался на фальцет. Борец гудел басом, но редко. Похоже, его мнением не слишком интересовались. Преобладал в разговоре голос Завадской. Выходит, прав оказался Вавилов, когда предполагал, что эта дама верховодит всеми этими господами с сомнительным прошлым…

Впрочем, самое поразительное в этой истории было то, что он совершенно спокойно, как само собой разумеющееся, воспринял превращение цирковой кассирши в Александру Завадскую. Независимо от собственного сознания он долгое время жил предчувствием этой встречи, ждал ее, знал, что она неминуема, но только слегка опешил, когда обнаружил, что вторично выступил в роли спасителя этой странной женщины, которая пытается ввести убийство в ранг добродетели.

А ведь как заныло его сердце в то мгновение, когда Тартищев сообщил о ее смерти, как сжалось при виде огня, превратившего в пепел ее портрет… Алексей недовольно поморщился. Конечно, судьба опять свела их на узкой дорожке, но почему-то на этот раз он не испытывал даже частички того душевного трепета, который ощущал вплоть до уничтожения портрета. Возможно, блестевшие, словно в горячке, глаза и дряблая шея сумели гораздо быстрее, чем его дядька или Тартищев, развеять тот романтический ореол, который весьма исправно создавало его воображение. Вдобавок рыжий цвет ее волос мгновенно вызвал в памяти те весьма нецеломудренные откровения, на которые расщедрился Дильмац в своем дневнике.

И хотя Алексей понимал, что нельзя видеть в каждой рыжеволосой женщине порочную бестию, которую столь яркими красками живописал старый бонвиван, на всякий случай решил не сбрасывать со счетов и Завадскую. Кто ее знает? Возможно, у нее в порядке вещей не только убивать, но и торговать своим телом ради призрачных идеалов, ради светлого будущего, за которое она, не задумываясь, готова сложить свою голову.

Знать бы только, для кого это будущее станет светлым? И скоро ли?

Тем не менее он чувствовал себя крайне гнусно.

Было неимоверно стыдно за свой давний, неосмотрительный поступок. Он спас эту женщину от виселицы, но скольких людей она приговорила к смерти только за то, что они исправно исполняли свой долг перед государем и Отечеством, а сколько еще поплатятся жизнью, и все по той причине, что Алексей Поляков позволил ей когда-то скрыться с места преступления?..

Он опять прислушался. Спор за стеной продолжался, только голос еврейчика звучал более устало, а Завадской — более раздраженно. Борца и вовсе не было слышно, словно он переместился в другую комнату…

В какое-то мгновение Алексею захотелось подкрасться к двери и приложить ухо к замочной скважине, но, смерив взглядом расстояние от дивана до порога, он тут же отбросил эту мысль как весьма опрометчивую — вряд ли он успеет добраться до дивана, если Завадская со своими приятелями вздумают неожиданно вернуться в гостиную.

Поэтому, отбросив попытки понять, что происходит за дверями гостиной, он принялся ломать голову над тем, каким не поддающимся разумению образом Александре Завадской удалось не только воскреснуть, но и бежать с Тары.

Если Тартищев сказал, что бежать оттуда невозможно, значит, действительно невозможно! Алексей успел не раз убедиться в том, что его начальство зря слов на ветер не бросает. Но у этой дамы получилось совершить невозможное — благополучно улизнуть с каторги. Теперь она занята подготовкой побега своих приятелей. И, судя по масштабам планируемой операции, весьма уверена в успехе. Алексей покачал головой.

Да, дерзости ей не занимать! Так действуют или на грани полного отчаяния, или от чрезмерного самомнения, необыкновенной веры в собственную исключительность…

Он прислушался. Спор за дверью разгорелся с новой силой. Теперь голос еврейчика звучал снова громко и возбужденно. Похоже, он был вне себя от злости.