Читаем Агент сыскной полиции полностью

«Нет, ваше степенство, — заявили они в голос, — тот я ростом выше, и в плечах шире…» Да и перчатка, обнаруженная под Казначеевым, оказалась великоватой для Мозалевского, хотя, опять же, это не доказательство. Преступник мог потому ее и потерять, что она тоже была ему великовата…

Тартищев потер шрам и недовольно поморщился.

По правде сказать, новые показания Мозалевского лишь подтвердили его опасения, что следствие по убийству князя окончательно зашло в тупик. Он подсознательно чувствовал, что Мозалевский не врет, и появление третьего участника в спектакле под названием «Убийство фон Дильмаца» означало лишь новый виток расследования, а вместе с ним еще большую суматоху, новые скандалы и выяснения отношений с губернатором и его чиновниками. Ему захотелось выпить водки, много, просто так, без закуски, чтобы хоть на несколько часов забыть обо всем… Но и это он себе не мог позволить, потому что до сих пор еще не определил, от какой ему печки танцевать, да и где эта самая печка находится, пока не знал.

Он посмотрел в сторону флигеля. В одном из его окон горел свет. Алексей тоже не спал. И тогда Федор Михайлович плюнул на все и покинул балкон. Через пару минут он уже стучал в дверь флигеля и спросил выглянувшего из окна Алексея:

— Не спишь еще?

— Да не получается что-то, — пожал тот плечами, — показания Мозалевского прокручиваю в голове раз за разом, точно мозаику пытаюсь сложить, а деталей не хватает…

— Давай пройдемся пешком до дома Дильмаца, чего терпеть с осмотром до утра, все равно ведь не спится, — предложил Тартищев Алексею, потому что подобные пешие прогулки были не только единственным, не слишком частым удовольствием, которое он мог себе иногда позволить, но и верным способом разложить по полочкам разбежавшиеся мысли.

Они вышли за ворота. Дозор бросился следом, но Тартищев прикрикнул на него, и пес, недовольно чихнув, поплелся в палисадник. В окнах Лизы горел свет, и Алексей опять подумал, что завтра ему предстоит оправдываться и извиняться за испорченную клумбу.

Федор Михайлович проследил за его взглядом.

— Опять Елизавета допоздна не спит. То романы французские читает, то в цирке пропадает. Что ее там привлекает? Облезлая мишура, дешевые трюки? Я Никите наказал, чтоб встречал ее каждый раз после представления, да и посмотрел попутно, с кем она там дружбу водит, и только сам этому не рад. Сегодня утром примчалась Лизка ко мне в кабинет и устроила скандал, дескать, из дома убежит и в наездницы подастся, если не прекращу за ней фискалить. Может, ты с ней поговоришь, урезонить попытаешься?

Алексей пожал плечами:

— Ей-богу, Федор Михайлович, я бы и рад, но она меня на дух не выносит!

— Вот несносная девка, — покачал головой Тартищев, — и чем ты ей помешал?..

Они миновали купеческое кладбище, затем горбатый мостик, под которым тихо журчала незаметная в кустах ольховника речка, и поднялись на высокий берег оврага. С него хорошо виден весь Североеланск, окруженный лесистыми сопками с причудливыми скальными останцами на вершинах. Редкие огоньки на земле кажутся совсем тусклыми на фоне звездного неба, раскинувшего огромный свой шатер над притихшей тайгой, над городом, над рекой, молчаливо несущей свои воды за горизонт. Не один день пройдет, прежде чем примет их в свои объятия холодное северное море…

В траве мерно стрекотали цикады, где-то далеко лаяли собаки, большая ночная птица беззвучно пронеслась над их головами и исчезла среди деревьев.

Тартищев полной грудью вдохнул воздух, настоянный на горьковатом запахе тополиной листвы, медовой — донника и пряной — розовато-белой кашки, распустившейся вдоль обочины, и неожиданно сказал:

— Знаешь, Алеша, самое печальное в нашей службе то, что очень быстро привыкаешь видеть мир в сером цвете, во всей его неприглядности и убогости.

Я вот смотрю на эти звезды и не замечаю их, и запахи не чувствую, и в тайге не помню, когда в последний раз бывал. На охоту и то удается вырваться по великому счастью, если исправник или губернатор прикажут сопровождать их. Да разве это охота? — Он махнул сердито рукой. — Маета одна, никакой радости! — Подняв указательный палец, он нравоучительно потряс им в воздухе. — Служба наша, Алеша, не терпит мирских соблазнов. А чрезмерная нежность к семье или слабость к женщине отвлекают от служебных дел, сеют смуту в душе и ничего, кроме вреда, не приносят.

Алексей решил промолчать, тем более что тирады эти больше походили на оправдание, чем на совет. И подумал вдруг, что Тартищеву как раз и не хватает той теплоты и участия, самой простой заботы и внимания, в которых нуждается всякий человек, и даже такой, как он, — жесткий и упрямый начальник Североеланского уголовного сыска…

Наконец они вышли на Тагарскую и остановились у парадного подъезда. Навстречу им шагнул городовой.