— Я мог говорить по-английски с миссисипским или оксфордским акцентами. Я мог говорить, как берлинец и марсельский сутенер.

Они послали меня в Мэриленд, где научили кой-каким приемам. Я же научил их другим, которые были в ходу в Хуаресе. Каждый из нас пользовался «легендой». Я заявил, что разносил чистые полотенца в одном из борделей Мехико. Всех живо интересовал круг моих тогдашних обязанностей.

По завершении тренировочного цикла в Мэриленде Падильо вернули в Вашингтон. Привели в неприметный особняк на Эр-стрит, к западу от Коннектикут-авеню. Его желал видеть полковник.

— Выглядел он совсем как актер, играющий полковника в голливудских фильмах. Его, похоже, это раздражало.

Он сказал, что я могу внести значительный вклад в «борьбу за национальную безопасность». Если я соглашусь, меня демобилизуют, дадут американское гражданство и даже будут ежемесячно вносить определенную сумму на мой счет в «Америкэн секьюрити энд траст компани». Деньги я смогу получить по возвращении.

Я, естественно, спросил, откуда мне придется возвращаться.

— Из Парижа, — он пососал нераскуренную трубку, посмотрел в окно. Как я потом узнал, до войны он преподавал французский в университете Огайо.

Падильо провел во Франции два года, главным образом в Париже, обеспечивая связь маки с американцами. После окончания войны его вернули в Штаты. В банке он получил деньги, ему выдали регистрационную карточку, в которой значилось, что он нс годен к строевой службе, а генерал одобрительно похлопал его по плечу.

— Я отправился в Лос-Анджелес. За время моего отсутствия город изменился, но не намного. Люди по-прежнему жили там так, будто играли роль на съемочной площадке. Меня это вполне устраивало. На реальную жизнь я уже насмотрелся.

Денег мне хватало, но я все равно начал искать работу и вскоре устроился барменом в маленьком клубе в Санта-Монике. Я уже подумывал, а не стать ли мне совладельцем клуба, когда за мной вновь пришли. Опять же два молодых человека, в однобортных костюмах, в шляпах. Для меня есть небольшая работа, сказали они. На две, максимум на три недели. В Варшаве. Никто знать не будет, куда я уехал, зато по возвращении меня будут ждать две тысячи.

Падильо бросил окурок на пол и закурил новую сигарету.

— Я поехал. В Варшаву, а потом еще в дюжину мест, а может, и две дюжины, но в последний раз, когда они заявились ко мне в темных костюмах и с приклеенными улыбками на физиономиях, я ответил отказом. Улыбки стали шире, они приводили все новые доводы, но я стоял на своем. Тогда они намекнули, что в Вашингтоне задаются вопросом, а стоило ли давать мне американское гражданство, поэтому я должен выполнить и это задание, чтобы рассеять недовольство властей предержащих.

Я забрал из банка все деньги и двинулся на восток. Работал в Денвере, Колфаксе, но они нашли меня и там. Я удрал в Чикаго, оттуда перебрался в Питтсбург, потом в Нью-Йорк. Там я прослышал об этом баре в Джерси. Тишина и покой. Студенты, жители близлежащих городков, более никого. Я внес задаток.

За окном уже стемнело. Керосиновый фонарь светился мягким желтоватым светом. Виски в бутылке оставалось все меньше. Тишина густела.

— Но они пришли снова, и вежливые нотки исчезли из их голосов. Я, мол, обязан делать то, что мне прикажут. Мне требовалось прикрытие в Бонне, а вы, не зная о том, подготовили его для меня.

— Я могу и отказаться.

Падильо цинично ухмыльнулся.

— Здесь не так-то легко получить необходимые разрешения и лицензии, не правда ли?

— Полностью с вами согласен.

— Вы и представить себе нс можете, как все упрощается, если обращаться к нужным людям. Но если вы будете упрямиться, даю полную гарантию, что в Бонне вам не удастся продать ни одного мартини.

— Вы, значит, так ставите вопрос?

Падильо вздохнул.

— Да. Именно так.

Я глотнул виски и обреченно пожал плечами.

— Хорошо. Похоже, без компаньона мне не обойтись.

Падильо уставился в пол.

— Не уверен, что я хотел услышать от вас эти слова, ну да ладно. Вы воевали в Бирме?

— Да, — кивнул я.

— За линией фронта?

Я подтвердил и это.

— Может пригодиться.

— Для чего?

Он широко улыбнулся.

— Чтобы смешивать коктейли по субботам, — он встал, подошел к столу, взял чек и вновь протянул его мне. — Пойдемте-ка в клуб и напьемся как следует. Им это, конечно, не понравится, но поделать-то они ничего не смогут.

— Могу я спросить, кто эти «они»?

— Нет. Просто помните, что вы — плащ, а я — кинжал[7].

— Не забуду, будьте уверены.

— Тогда в путь.

В тот вечер мы нализались до чертиков, но перед тем, как войти в бар, Падильо снял телефонную трубку и набрал номер.

— Все в порядке. — Он положил трубку на рычаг и задумчиво посмотрел на меня. — Бедняга. Наверное, вы этого не заслужили.

 Глава 3

В последующие десять лет мы процветали, обрастая символами успеха, сединой на висках, дорогими автомобилями, которые меняли чуть ли не ежегодно, обувью, изготовленной по индивидуальному заказу, костюмами и пиджаками, сшитыми в Лондоне, жирком по талии.

Бывали дни, когда, приходя на работу к десяти утра, я заставал Падильо за стойкой бара. С бутылкой в руке, он сидел, уставившись в зеркало.