После мучительных и долгих раздумий в два часа после полуночи Энвербей приказал армии ислама от­ступать.

—  Они уже наказаны страхом, — вдруг приказал он объявить во всеуслышание, — а проливать кровь своих мусульман я не хочу. Дарую милость    и снисхождение неразумным. Кишлаки должны жить в мире: там, где ешь соль — солонку не разбивай!

Шакир Сами долго не верил. До утра он не уходил с крыши, смотрел в ночь и всё слушал. Непрерывно к нему прибегали люди со всех концов кишлака и сооб­щали:

—  Тихо стало, товарищ Ревком!

—  Прислушайтесь, Ревком, они ушли.

Старик не верил в тишину ночи.

И только утром, когда рассвело, когда собственными глазами Шакир Сами убедился, что энверовская орда исчезла, он бессильно опустился на глиняную корку крыши и проговорил:

—  Вот, Энвер! Во тьме не говори: я рассмотрел; о том, чего нет в руке, не говори: я получил! И вот ты, великий военачальник, трусливо убежал от Ревкома-бед­няка. Ха! Из рода в род, из поколения в поколение не забудет народ твоего позора Энвер-собака.

Радостными криками встретили восход солнца курусайцы. Они победили.

Энвер отказался от штурма Курусая совсем не из великодушия. Все дрожало у него внутри от ярости.

Разведчики донесли, что красная конница перевалила хребет.

Он отказался дать бой за Дюшамбе — важнейший узел стратегических дорог и опорный пункт, закрывав­ший путь в глубь Горной страны.

В горах, вступив на проложенную тысячелетиями ногами людей и копытами вьючных животных тропу, крайне трудно, почти невозможно свернуть в сторону. Горные тропы, проходы, перевалы определяют направле­ние всех военных действий, басмачи отлично понимали это. Они оставили Дюшамбе и кинулись на юг по по­следней оставшейся дороге. Имелся ещё путь на восток, но Энвербей не воспользовался им — отступить на во­сток значило — дать возможность красным окончательно отрезать армию ислама от границы, от баз снабжения. Разрушая всё, что только можно разрушить, сжигая всё, что только можно сжечь, воины ислама кинулись через Пулисангинскую переправу в Бальджуанское бекство.

Энвербей распорядился жечь мосты и ломать овринги.

Этот приказ ужаснул горцев.

Построить мост через бурную неистовую горную — великий труд, великий подвиг. Недаром такие зыбкие, висячие над бездной сооружения красноармей­цы называли «чёртовыми мостами». Загруженные кам­нями, увязанные верёвками бревна выдвигаются одно над другим и где-то над бездной скрепляются на живую нитку грубо вытесанными досками. По такому чёртовому мосту может проходить за один раз только один человек, ведя медленно и осторожно единственное вьюч­ное животное, да и то при быстром движении он начи­нает так угрожающе трещать и раскачиваться, что кру­жится голова, особенно, когда под ногами сквозь щели и прорехи в  досках видна далеко внизу клокочущая стремнина реки. Переправа по такому мосту даже не­большого отряда в двадцать-тридцать человек отнимает часы, а что говорить о больших воинских соединениях. Бывали случаи, когда разрушение такого моста отрезало целые районы Горной страны на многие месяцы. Раз­рушение моста — величайшее злодейство. Человека, виновного в таком неслыханном преступлении, зашивали в согнутом положении в козью шкуру и бросали на солнцепек. Кожа ссыхалась, стягивала тело, и человек бесконечно долго умирал в несказанных мучениях. В более близкое к нам время преступник навеки изгонялся из родного селения. Его считали умершим. Его жену выдавали снова замуж, дом и имущество забирали наследники.

Стон прошел по кишлакам Горной страны, когда стало известно, что басмачи жгут мосты на горных реках. Проклятия посыпались на голову Энвербея. Титул зятя халифа в устах многих теперь звучал руга­тельством.

Но Энвербей уже меньше всего беспокоился о своей популярности. Вырвавшись в плодородные районы Бальджуана и Куляба, он приводил в порядок свою потрепанную армию.

Глава двенадцатая. ПРИЗНАНИЯ    ЛЮБВИ

                                                 Дело юноши легче —  он перелет­ная птица,

                                                 мчится из страны в стра­ну.

                                                Дело девушки хуже — она сла­ба  и  беспомощна.

                                                                                           Фазил Юлдаш

                                               Увидел её и воскликнул: «Я сго­рел!»

                                                                                            Хафиз