Читаем Агатовый перстень полностью

Заподозрив какой-то подвох, Энвербей помолчал. Он уже серьезно раскаивался, что приехал в ставку Ибрагимбека. Последние тяжёлые неудачи вынудили это сделать. Приходилось поступиться гонором, самолюбием и сделать первый шаг к примирению. Красная Армия наступала, не встречая серьёзного сопротивления. Навис­ла угроза над Бальджуаном и Кулябом. Широко заду­манная операция под Кабадианом сорвалась. Доброволь­цы Файзи ускользнули из-под самого носа, со всеми за­пасами оружия и амуниций, а энверовцы нарвались у са­мой границы на крупные соединения Красной Армии, под­брошенные по Аму-Дарье из Термеза. Пришлось Энвербею отступить на север. Очень неуверенно чувствовал се­бя и Ибрагимбек в Локае. Казалось, возникшие общие интересы и беды должны объединить Энвербея и Ибрагимбека для совместной борьбы, заставить их забыть соперничество и обиды. Обнаружив, что запасы ору­жия ускользнули, Энвербей прямо поскакал к Ибрагимбеку. Но Ибрагимбек вот уже несколько дней ходит во­круг да около, ничего не решает и вообще о деле не гово­рит. То он устраивает грандиозный «той» по случаю об­резания своего племянника, то ему понадобилось ни с то­го ни с сего поститься, то захотелось поехать на охоту, иначе джейраны уйдут, то ещё что-то. Шли непрерывные угощения, пиры. Резали баранов, в котлах прел плов, го­рели жарко костры, на конских играх ломали себе шеи всадники и кони. Игнорируя опасность, Ибрагимбек пре­давался необузданному разгулу и никак не хотел начи­нать переговоры. Вот и сейчас... Энвербей шёл к Ибрагимбеку с твёрдым решением говорить о деле, только о деле, заставить, наконец, этого тупого конокрада выска­зать свою точку зрения и тогда принять окончательное решение. Но полудикий конокрад опять поставил в тупик Энвербея.

Мудрость Ибрагимбека не шла далее честолюбия, пищи, женщин. Он думал, что никто не устоит против лести, сытного угощения, красивой бабы. И заметив на лице Энвербея краску растерянности, басмач заржал от восторга.

—  Кривой, — заорал он, — приведи-ка сюда ту жен­щину.

Он весь подпрыгивал от нетерпения, сидя на паласе.

—  Сейчас, сейчас! За чем дело стало. Сейчас и по­смотришь. Если жену берёшь — погляди, если лошадь по­купаешь — поезди. Женщина масло и сливки. Молодая, толстая. Вдова! Калыма... этого-того... большого не возь­му... пленница, рабыня.

В жар и холод бросило Петра Ивановича, когда в михманхану ввели женщину и сдернули с неё покрывало. Он сразу же признал в ней Жаннат.

«Несчастная девочка! Только этого не хватало!» — Он сжимал и разжимал кулаки в полной растерянности.

В полу накинутого на голову камзола Жаннат пря­тала пылающее лицо, но при виде Петра Ивановича не могла удержаться от возгласа удивления и радости. Но она тут же умолкла, не зная, как себя держать, и только умоляюще смотрела на доктора. Полные ужаса бездон­ные глаза её спрашивали: «Что делать? Что делать?» Она не понимала, как оказался доктор у Ибрагимбека, почему он сидит здесь за его дастарханом, но для неё его появление пробудило надежду на избавление.

Посматривая то на Жаннат, то на доктора, Ибрагим­бек молчал. Он изучал лица своих пленников и тупо со­ображал: «Вроде они друг друга знать не должны, и вро­де знают. Чего-то женщина обрадовалась, а? Крикнула даже». По-бычьи уставился он на Жаннат, но она снова спрятала свое раскрасневшееся лицо в камзол.

—  Открой лицо! — Он сдернул с её головы камзол, и для Петра Ивановича стало словно светлее, такую пре­лесть излучало лицо молодой женщины. Произвела впе­чатление красота Жаннат и на Энвербея. Он был не стар. Сохраняя строгость почти аскетическую в походной жиз­ни, отнюдь не избегал женщин. Необычная ли яркая кра­сота Жаннат, просто ли мгновенно пробудившаяся чув­ственность, или всё вместе взятое подействовало, но Эн­вербей безотчетно и безвольно пошёл в расставленные Ибрагимбеком сети. Теперь краска залила лицо зятя ха­лифа, и он мучительно побагровел. Дрожащей рукой он пощипывал стрелки усов и отчаянно старался принять безразличный холодный вид. Однако он не в состоянии был справиться с охватившими его желаниями.

Энвербей резко встал и, холодно, по-европейски по­клонившись, щёлкнул каблуками:

—  Ханум, извините, я вас не знаю, но вы ведь мусуль­манка, а мусульманке подобает скромность. Прошу вас, закройте ваше лицо.

—  Ага, — хихикнул Ибрагимбек, — красива, преле­стна, а? Верблюдица в период течки, а? Тяжесть любого нара выдержит, а? Берёшь? Я её украл у Ка-сымбека. Он в неё, ха-ха, влюбился... А тебе даром отдаю... из ува­жения!..

—  Были вы гуртоправом и остались гуртоправом-та­бунщиком. И рассуждаете, как табунщик, — резко ска­зал Энвербей. — Извините.

Галантно поклонившись Жаннат, он вновь щёлкнул каблуками и вышел.

—  Табунщик!.. — закричал Ибрагимбек. — Подумаешь, а в случке я понимаю толк побольше вас, городских. Правда, красавица?

Только тихо вздрагивали плечи Жаннат под камзолом, который она успела подобрать с пола и снова накинуть на голову.