Читаем Агатовый перстень полностью

С облегчением вдохнув сырой, почти холодный, если сравнить с наружным, воздух, Пантелеймон Кондратье­вич сел по-турецки на палас и занялся разбором почты. «С каждым днем горячее, — думал он, перечитывая пись­мо, полученное из Ташкента. — Вот взять этого... Хикс — англичанин, очевидно, принял мусульманство, учился в Стамбуле. Смотри, куда тянутся щупальцы... связан был с деятелями партии младотурок... Давно работает. Не­давно произведен в чин майора... Советуют смотреть в оба. Опасный тип имел какое-то отношение к Бейли Малессону. Где-то появился около Кабадиана под личиной пенджабца или индуса. Держит контакт с Энвером. А появление такого типа означает, что Лондон затевает крупную акцию. Ташкент требует установить, под каким именем он путешествует».

Топот лошадиных копыт оторвал Пантелеймона Кондратьевича от письма. Он выжидательно посмотрел на дверь. Наклонив голову, чтобы не стукнуться о притоло­ку, всунулся (именно всунулся, потому что дверь была очень узкая) всем своим большим телом вестовой Тимо­феев и отрапортовал:

—  Привели.

—  Кого?...

—  Да того... перебежчика, у него ещё жена... да девчоночка у них...

—  А-а, Иргаш. Приехал!

—  Он самый. До вас рвётся, однако. В растерзанном виде. По солнышку шпарил, аж от конька пар валит, кабы не пал.

—  Коня поводи, а этого Иргаша давай сюда.

Сев прямо, Пантелеймон Кондратьевич сделал вид, что занялся делом. Он не шевельнулся, когда дверка с треском ударилась о косяк, и в комнату ввалился дей­ствительно растерзанный Иргаш. Вид у него был совсем дикий: лицо залил пот, глаза налились кровью.

—  Командир, — простонал Иргаш и, ударив текин­скую папаху свою оземь, всем телом повалился на пол. Он снова и снова повторял слово «командир», перемежая его нечленораздельными звуками.

Только выдержав большую паузу, Пантелеймон Конд­ратьевич спокойно спросил:

—  Что случилось, Иргаш? Как дела?

Всё ещё бормоча и захлебываясь, Иргаш поднял голову.

На какое-то мгновение Пантелеймон Кондратьевич поймал его взгляд и сразу сделал вывод: «Притворяется. Сплошной наигрыш. С этим хитрецом надо держать ухо востро». К такому выводу командир пришёл потому, что дикие истерические телодвижения, растерзанная одежда, искажённое лицо Иргаша никак не вязались с испытую­щим, изучающим и в то же время холодным взглядом Иргаша.

—  Ты устал, Иргаш, жарища, горячий ветер... Башку напекло, пойди, попей чаю, отдохни... Поговорим по­том.

Но такой поворот беседы нисколько не устраивал Ир­гаша. Несколько секунд он сидел, вытаращив глаза и открыв рот, и вдруг сказал совершенно спокойным, нор­мальным тоном:

—  Дело, командир, очень важное, — но тут же спо­хватился. Вцепившись руками  в борта халата, закатил неестественно глаза и начал выдавливать откуда-то да­леко изнутри отрывистые восклицания:

—  Господин!.. Пощады! Милости!

—  «Что такое? Помолчим, послушаем!» — подумал Пантелеймон Кондратьевич. Он медленно курил, пока Иргаш, раскачиваясь, как дивана, хрипел:

—  Пощадите его! Извините его! Он раскается. Гос­подин, проявите великодушие.

Он начал ловить руки Пантелеймона Кондратьевича, пытаясь их поцеловать.

—  Брось! Ты здоровый, крепкий парень. Чего лома­ешься? Говори толком!

—  Вы знаете его, вы доверяете ему! Но прежде чем я скажу, прежде чем я всё скажу... Клянусь, я всё скажу. Я требую... я умоляю, скажите, что его не тронут, обещай­те даровать ему жизнь, о, сокровище родников мудрости.

Льстивое, цветистое обращение, столь неуместное в этой глиняной, бедной хижине, прозвучало так нелепо, что Пантелеймон Кондратьевич разозлился:

—  Долго ты ещё дурака валять намерен?

Эти «родники мудрости» насторожили Пантелеймона Кондратьевича. «Явно Иргаш не то, за что себя выда­ет,— думал он.— Уж слишком выспренно говорит».

И глядя прямо в глаза Иргашу, он в тон его вычур­ным словом, продекламировал нараспев:

—  Тот, кто говорит тебе о недостатках другого, не­сомненно расскажет другим о твоих недостатках. Не правда ли?

Иргаш тупо поглядел на Пантелеймона Кондратье­вича. Он, видимо, ждал, что командир с жадностью примется его расспрашивать, что-нибудь пообещает. И потому что планы его не оправдались, Иргаш запутался и потерял нить мысли. Он продолжал всхлипывать и сто­нать, а Пантелеймон Кондратьевич читал в его глазах, что он старается выиграть время и подобрать нужные слова.

Наконец Иргаш заговорил:

—  Даруйте ему милость. Иначе я ничего не скажу. Режьте, жгите меня — не скажу. Даже если в масле кипя­щем варить будете, все равно не скажу. О несчастный ты, Иргаш! О несчастнейший ты из сыновей! Горе мне! Горе мне!

—  Значит, речь идёт о вашем отце, значит, вы приш­ли сказать что-то о вашем отце? — Пантелеймон Кондра­тьевич вздрогнул, но постарался скрыть своё возбужде­ние. Он холодно, испытующе смотрел на Иргаша, кото­рый под его взглядом весь сжался, скорчился.

—  Господин, — пролепетал он, — мой отец Файзи Шакир.

—  Это нам известно.

—  Я думал, отец пропал. Умер в Бухаре, а он... он... Чёрный огонь опалил мне сердце. Умоляю. Я отца люблю сыновьей любовью. Ужасно говорить сыну против отца... но...