Читаем Агатовый перстень полностью

Своим примером он заражает окружающих. Даже раненые и больные стараются помочь. Из степи тащат колючку, в тугае собирают валежник. Носят воду в глиняных хумах. Кто-то вытащил дутар и затянул пес­ню. А над лагерем гремит голос Алаярбека Даниарбека:

—  Ярманка, тесто!

—  Ярманка, пожарче огонь!

Словом, Ярманка — туда, Ярманка — сюда.

И Ярманка, потный, красный, но полный энтузиазма, старается вовсю.

Снял рубаху Алаярбек Даниарбек. Мускулистая ру­ка уже растягивает упругое, точно резиновое, тесто. Жгут, толщиной с баранью ляжку, ходит, играет, пре­вращается в два жгута потоньше, а вот уже четыре, а там уже шестнадцать. Пот течёт по лицу, по плечам, по груди...

Алаярбек Даниарбек путешествовал когда-то в стра­не уйгур, и он в совершенстве умеет приготавливать лапшу по-уйгурски, не нарезая ее, как всюду во всем мире, а растягивая тесто, как это делают в Кашгаре и Урумчи. Ярманка тоже умеет делать лапшу. Бешено ра­ботая, Алаярбек Даниарбек и Ярманка умудряются наготовить достаточно лапши на весь отряд к моменту, когда мясо с луком, со всяческими специями, аппетитно поджарено. Картинно Алаярбек Даниарбек бросает а казаны морковь, и она сверкает золотом в свете костров.

—  О ленивейший из лентяев, где же лапша? — вопит Алаярбек Даниарбек.

Но упрек совсем несправедлив. На своих могучих руках Ярманка растягивает целую сетку из тончайших полосок лапши, великолепной, замечательной лапши.

—  Вари скорей, а то поздно!..

Глаза Алаярбека Даниарбека горят, он мечется, кричит, бегает от котла к котлу. Проклинает, клянётся чильтанами и дьяволами, торопит Ярманку.

—  Блюда! Где блюда? Где миски? Эй вы, сонные суслики, бегите за мисками.

И здесь он начинает колдовать в свете красного пламени, в дыму, в столбах вкусного пара.

Густой, коричневый пахучий соус он накладывает на дно глиняных глубоких блюд и мисок, за ним наре­занную короткими кусочками лапшу, затем снова под­ливает острейшей приправы, опять кладёт слой лапши. И всё у него не расплывается, не разлезается, а выра­стает на блюдах горкой, дразнящей язык и нёбо и вы­зывающей потоки слюны.

И вот Алаярбек Даниарбек, одетый, снова сидит на почетном месте, а Ярманка льет ему на руки тонкой струйкой воду из медного кувшина с длинным изогну­тым лебединой шеей носиком и протягивает платок, грязный-прегрязный. Как ни в чем не бывало Алаярбек Даниарбек жестом приглашает к блюду Файзи, Юнуса, доктора, бойцов и во всеуслышание объявляет: «Пожа­луйте, пища готова!»

И всё это за совсем небольшой промежуток времени. Даже вечерняя звезда не успела закатиться, хотя на изготовление одной только лапши и силачу понадоби­лось бы часа два-три.

— Мам-пар, кушанье уйгурских ханов! — воскли­цает Алаярбек Даниарбек, протянув пригласительным жестом к соблазнительной горе яств руки. — Божествен­ный вкус! Такого не едал и сам наш пророк Мухаммед, да произносят имя его с почтительностью!

И хоть слова Алаярбека Даниарбека очень смахива­ют на богохульство, но все едят мам-пар с величайшим наслаждением, и в их числе подсевший к бойцам насто­ятель местной мечети, потому что кушанье, действитель­но, уда-лось на славу. Лапша тает во рту, кусочки бара­нины сладки и в то же время обжигающи, вязкая жид­кость, в которой купаются лапша и мясо, до того остра, что во рту, в желудке всё пылает, аппетит разыгры­вается, и хочется есть и есть мам-пар ещё и ещё...

Когда блюда опустошены, Алаярбек Даниарбек кри­чит:

— Чаю!

Почтительно Ярманка подаёт чай.

Оргия чревоугодия завершена.

Точно по сигналу, из темноты выдвигаются круглые головы с жадно горящими глазками. Это голодные киш­лачные ребятишки. Они терпеливо затаились и ждали, пока варился мам-пар и шло пиршество. Сейчас насту­пил их час. Алаярбек Даниарбек хватает из-под носа разомлевших, распаренных    бойцов блюда с остатками, объедками и суёт их детишкам. И почти тотчас же оттуда доносится жалобный визг. Дети затевают драку.

— Эй, молчите! — вопит Алаярбек Даниарбек, — вы исчадье зла и рас-путства, не мешайте мне. Я пью чай. Он хватает с дастархана куски лепёшек, целые ле­пёшки и швыряет в темноту.

Алаярбек Даниарбек с наслаждением тянет мутно­ватый, пахнущий болотом чай. Но пьёт он с таким до­вольным видом, как будто этот чай настоен на роднико­вой воде байсунских кристальных источников.

—  Какое счастье, — говорит он. — Счастье, что аллах не забывает нас милостями и позволил нам иметь при­личные достатки, в то время как людоеды Энвера готовы жрать себе подобных, чего не делают даже, насколько мне известно, самые гнусные из творений — свиньи. О аллах!

Он со вкусом рыгает, что означает сытость и доволь­ство судьбой.

Настоятеля мечети слова Алаярбека Даниарбека изрядно коробят, но он не смеет даже намеком выразить своё раздражение, так как только что сам наелся до отвала.

Конечно, Алаярбек Даниарбек преувеличивал, когда утверждал, что басмачи Энвербея голодают до того, что занимаются  людоедством.

Но положение энверовских соединений за последние дни становилось всё незавидней.