Читаем Ад да Винчи полностью

Неожиданно из тени под стеной выскользнула невысокая фигура. Старыгин попятился, но незнакомец стремительно подскочил к нему и прижал к левому боку сверкнувший в темноте клинок. Сверкнув белками глаз, человек что-то яростно проговорил по-арабски.

Старыгин уже мысленно простился с жизнью, но в последний момент, повинуясь внутреннему голосу, торопливо проговорил:

– Та, у которой тысяча лиц!

Незнакомца словно подменили. Он спрятал нож, угодливо склонился перед Старыгиным и проговорил на ломаном английском:

– Пойдемте, господин! Скоро начнется!

Простите мою грубость, но вы знаете, как мы должны быть осторожны!

– Все верно, – кивнул Старыгин, разглядывая того, кто только что чуть не лишил его жизни.

Это был араб лет пятидесяти, со смуглым, изрытым оспой лицом и густыми, коротко подстриженными усами. Выпуклые глаза светились в темноте, как глаза ночного хищника.

Араб развернулся и вошел в калитку, сделав Старыгину знак идти следом.

Они быстро миновали ночной сад, полный свежести и благоухания, вошли в высокую дверь, покрытую тонкой изящной резьбой. За этой дверью оказался просторный холл, вымощенный цветной узорной плиткой и освещенный несколькими медными фонарями, укрепленными на кованых кронштейнах.

– Сюда, господин! – проговорил проводник и открыл низкую, окованную медью дверцу.

За ней оказалась лестница, круто уходящая вниз. Старыгин на секунду задержался на верхней площадке, подумав, не делает ли он большую ошибку, следуя за этим подозрительным человеком. Впрочем, если бы тот хотел убить его, он мог бы сделать это раньше, на улице перед входом в сад...

– Идемте же, господин! – окликнул его проводник. – Скоро начнется!

Старыгин быстро зашагал по лестнице.

Вскоре она закончилась, и начался длинный сводчатый коридор, по сторонам которого виднелись многочисленные темные помещения.

Судя по всему, Дмитрий Алексеевич оказался в большом подвале под одним из старинных каирских дворцов.

Проводник уверенно шел по коридору, изредка сворачивая то в одну, то в другую сторону. Было видно, что он очень хорошо знал дорогу. Старыгин пытался запомнить все эти повороты, но очень скоро сбился и понял, что без провожатого он отсюда не выберется.

Наконец проводник остановился перед высокой запертой дверью, обитой чеканной медью. Он несколько раз ударил в дверь подвесным молотком, отчего под сводами подвала раскатился густой долгий звук.

Возле двери стоял открытый шкаф с резными дверцами черного дерева. В этом шкафу висели несколько длинных черных плащей с капюшонами. Повинуясь все тому же внутреннему голосу, Старыгин протянул руку, взял один из плащей и надел его, низко опустив на лицо капюшон.

Гулкий звук от ударов проводника затих.

Дверь распахнулась, и на пороге появился высокий широкоплечий человек в таком же, как у Старыгина, черном плаще с капюшоном.

– Кто стоит на пороге? – произнес он по латыни.

– Перевозчик душ! – отозвался на том же языке проводник.

– Принимаю от тебя заботу об этой душе! проговорил человек в плаще и отступил в сторону.

Старыгин склонился, чтобы его лицо не было видно из-под капюшона, и вошел в дверь.

За ней оказался огромный, ярко освещенный зал, похожий то ли на бальный зал дворца, то ли на внутреннее помещение собора. Каменные стены были покрыты тонкой, удивительно искусной резьбой, на высоте более десяти метров вдоль них проходила узкая деревянная галерея. Окон в этом зале не было, но в противоположной от входа стороне был огромный витраж, подсвеченный изнутри тусклым красноватым светом. Витраж этот изображал изогнувшееся перед прыжком чудовище – полуящерицу, полузмею, покрытого сверкающей чешуей монстра со второй, маленькой головой на хвосте. То самое чудовище, которое было изображено на картине в Эрмитаже.

Обе пасти монстра были приоткрыты, и из них высовывались два красных раздвоенных языка. Чудовище смотрело, кажется, прямо в глаза вошедшему в зал Старыгину, и в этих глазах читался весь ужас, вся ложь, весь бесконечный цинизм мира... Дмитрию Алексеевичу показалось, что он заглянул в ад.

Изображенное на витраже чудовище так привлекло его внимание, что он не сразу заметил наполнявших зал людей.

Их было много, может быть, несколько сотен, но в огромном помещении не было тесно, и каждый человек здесь был как бы отдельным, самостоятельным островком, никто не разговаривал, все сторонились друг друга, как будто каждый хранил свою собственную страшную или постыдную тайну. И при том, что они не разговаривали друг с другом, зал был наполнен ровным, неумолчным гомоном, как будто каждый человек безостановочно говорил сам с собой или повторял одну и ту же нескончаемую молитву.

Все были, как и Старыгин, одеты в длинные черные плащи, и капюшоны скрывали лица присутствующих. И во всех фигурах, в том, как напряженно они держались, как медленно перемещались по залу, повернувшись в одну и ту же сторону, чувствовалось нетерпеливое и вместе с тем настороженное ожидание. Все присутствующие чего-то ждали, и в то же время чего-то страшились.