Читаем Абсолем полностью

— Этот мальчик был всем для меня. Я поклялся, что никогда не стану изучать его с научной точки зрения и никому не позволю этого делать. Поэтому я скрыл происхождение ребёнка, для всех он был моим внучатым племянником, рано осиротевшим из-за несчастного случая с его родителями. Я знал, что рано или поздно Адриан сам начнет задавать вопросы, но всеми силами старался отсрочить этот момент. То был редкий период света в моей жизни, счастья, удовлетворенности и гармонии. Мы гуляли, читали, учились, играли. Знаете, мальчик был одержим чтением. Он буквально проглатывал книги. У него была удивительная тяга к писателям старого времени. Открыв их для себя, он уже не мог остановиться. Признаюсь, сам я не был знаком и с десятой долей тех авторов и произведений, которые Адриан освоил за весьма короткий промежуток времени. Мне кажется, он черпал в этих источниках какую-то непреложную истину, доброту. Вы даже представить себе не можете, каким добрым был этот мальчик. Он был велик в своей доброте. Он был олицетворением ласки, заботы и сострадания, совершенно несвойственным его юному возрасту.

— Был? — перебил Макс. — Где сейчас этот Адриан?

Корсаков посмотрел на Макса совершенно потухшими гла зами:

— Я не знаю. Как я вам сказал, то был редкий период света в моей жизни и… короткий. Очень короткий.

Он замолчал. Профессор смотрел на Макса прямо, не отводя взгляда. Теперь ему нечего было скрывать, он рассказал всё. Макс понял это по глазам старика — пустым, потухшим, усталым, полным горечи и сожаления. Старый профессор вздохнул полной грудью и откинулся на потёртую спинку. Максу почудилось некое облегчение во вздохе Корсакова.

— Вы не представляете, каково это носить всё в себе, не имея ни малейшей возможности поделиться хоть с кем-то, — произнёс в ответ на его мысли профессор.

— Как вы потеряли Адриана? — спросил Макс.

Старик вновь сжал подлокотники:

— По собственной глупости или трусости, уж не знаю, чего во мне было больше. — Он покачал головой, словно до сих пор над чем-то сокрушался. — Вы же понимаете, Адриан был не простым мальчиком. Рано или поздно что-нибудь да проявилось бы. К моему сожалению, это случилось рано. Ему было всего девять. Я начал подмечать, что он порой замирал и задумчиво смотрел на меня, иногда с неким удивлением, иногда с насмешкой, иногда озабоченно. Я тогда начал волноваться, не мог понять, что тревожит мальчика. И я спросил его.

Корсаков снова замолчал, с головой окунувшись в собственные воспоминания.

— И что он ответил? — нетерпеливо проговорил Макс.

— Оказывается, его волновали мои мысли. Он поделился этим со мной, как ни в чем не бывало, будто чтение мыслей было обыденным делом. — Корсаков многозначительно посмотрел на Макса, давая осознать сказанное. — Адриану ничего не стоило проникнуть и покопаться в голове того, кто рядом. И самое главное, он считал это естественным навыком любого человека. Он был уверен, что я точно так же знаком с его мыслями.

— Вы разубедили его?

Корсаков снисходительно посмотрел на Макса:

— Как сказать девятилетнему ребёнку, что он не такой как все? Я не хотел напугать его, но я оказался весьма посредственным психологом, не нашёл нужных слов и интонаций. После нашего разговора он замкнулся и ушёл в себя. Я до сих пор не знаю, как назвать его способность, дар это или проклятие. Он же начал считать это болезнью. Ведь я попытался внушить ему, что свое умение нужно скрывать от окружающих, так как это настроит людей против него. Я сказал, что с этим нужно бороться и подавлять на корню. Как лицемерен я тогда был! Да, в первую очередь я защищал его от возможных последствий, но я также защищал и себя. Ведь в моей голове жили страшные мысли и воспоминания, которые могли раз и навсегда отвратить этого мальчика.

Корсаков заломил пальцы так, что они отчаянно захрустели. У Макса мелькнула мысль, что старик еще чего доброго в порыве навредит себе. Профессор продолжил:

— Он так старался справиться с этим, мучил себя до головной боли. И постепенно он начал это контролировать. По крайней мере, он так говорил. Он сказал, что чужие мысли перестали хаотично врываться в его мозг, он научился пропускать их ровным потоком. Он полностью контролировал этот поток и прерывал его, когда хотел. Я поверил ему, потому что это сказалось на его состоянии: Адриан стал спокойнее, веселее, к нему вернулось былое расположение духа. Вскоре мой мальчик окончательно пришёл в себя. Но только мы справились с одной напастью, как проявилась другая.

Корсаков посмотрел на Макса так, словно еще размышлял, достоин ли он услышать весь рассказ. Макс не проронил ни звука, его выжидающий взгляд был красноречивее любых слов.