Читаем А в чаше – яд полностью

– Да как же не праздник. Как будто ты каждый день во дворец ходишь! – всплеснула руками Гликерия. – Ну, рассказывай же скорее.

Нина улыбнулась.

– Красиво во дворце, все как Дора описывала. Только устала я, Гликерия, ты прости меня. Даже говорить сил нет.

– Ну хорошо, не говори, – обиделась было Гликерия. Потом спохватилась. – Ты же, наверное, голодна. Вот и хлеб, смотрю, отрезала, а даже не надкусила. Совсем ты не ешь ничего! Кто тебя такую тощую замуж возьмет?

Нина только фыркнула. А Гликерия сунула ей в руки хлеб, начала хозяйничать. Налила любимого Нининого отвара из яблок с корицей и тмином. И для хозяйки, и для себя. Хлеб порезала крупными ломтями. Кадушку с оливками отыскала на полке в уголке. Достав деревянную полированную доску, положила на нее хлеб, соленых оливок горсть. Поставила туда же кувшинчик с золотистым оливковым маслом и плошку с солью.

Придвинула к столу скамью с подушками, расположилась поудобнее. Румяную пухлую щеку рукой подперла, уставилась на Нину.

Та, поняв, что деваться некуда, начала рассказывать:

– Колонны во дворце все мраморные, белые и красные, высокие, как в храмах. Портики и карнизы резные, красоты неописуемой. В цветах, листьях да розетках. По камню словно вышивка пущена. Двор мрамором мощеный, чистота, ни тебе пыли, ни грязи. Дорожки ровные, белым песком посыпаны, а по краям цветы да статуи. А в саду растений красивых да ароматных не счесть. Беседки мраморные стоят. А для василиссы и ее патрикий шелковый шатер поставлен. И ароматы там курятся, и музыканты на арфе играют.

– А василисса?

– А василисса красива – локоны у нее вокруг лица эдак вот искусно уложены, да золотыми нитями перевиты. А на голове жемчужная диадема – я такого крупного жемчуга отродясь не видывала. Руки у нее пышные, округлые, в браслетах золотых. На пальцах кольца, в иных камни резные, в других жемчуг. – Нина задумалась, потом продолжила: – Туника на ней шелковая синяя, поверх нее как стола, красного шелка, да оплечье все переливается золотом.

Гликерия слушала, замерев, не отводя глаз от рассказчицы.

– Собою императрица хороша, кожа белая, гладкая еще, но морщинки у рта да между бровями. Вот ведь лучше доли не бывает – великая императрица, а счастия нет… – задумчиво сказала Нина.

Увидела удивленно округлившиеся глаза Гликерии, поняла, что сболтнула лишнего. И торопливо продолжила:

– Забот-то у нее поболе, чем у нас. Мы-то только о себе печемся да о семье. А она для всех ромеев как мать. Трудно это тоже.

– Ой уж трудно. Дай-ка я так потружусь, в шелках похожу-сь. Чем у печки-то стоять да муку принимать! Ты ж сама, вон, без мужа как осталась, так чуть на улице не оказалась.

– Утихомирься, Гликерия. Ты что это вдруг рифмами заговорила?

Раскрасневшаяся Гликерия хихикнула.

– И правда, чего это я? А рифмами… Душа у меня поет, Нина. Только с тобой и могу поделиться. Я себя сейчас богаче императрицы чувствую. Потому как в сердце у меня – прямо как золото с жемчугами перекатываются да сладко позвякивают. Тут не то, что рифмами говорить – петь хочется.

– Влюбилась ты что ли?

Гликерия порозовела, кивнула и расцвела в улыбке. Нина, глядя на нее, тоже улыбнулась:

– Человек-то хоть хороший? Что Феодор говорит? Достойный жених? – аптекарша спрашивала, а сама уже с беспокойством поглядывала за окно. Солнце быстро садилось, тени становились длинными, воздух наливался прохладой и соленым запахом моря. Придет ли Василий?

– Ой, Нина, ну что ты такие вопросы задаешь. Человек хороший, али, думаешь, я плохого полюбила бы? Умный да образованный. Знает много, читает и на греческом, и на латыни, и на франкском даже. Вот скажи, что такой умный да молодой во мне нашел?

– Да ты же тоже молодая. И красавица ты. Вспомни, скольким Феодор отказал, когда к тебе сватались.

– Ой, вот я и боюсь, вдруг опять откажет. Те-то и мне не по душе были, а этот в самое сердце забрался. Ни насмотреться на него не могу, ни наговориться с ним. А что занятие его не больно-то почетное, так что же? Оно ж людям на пользу. Да ты, я смотрю, меня не слушаешь! – рассердилась вдруг Гликерия.

– Прости меня, – повинилась Нина. – Я уж очень устала сегодня.

– Ты отдыхай, а завтра заходи с утра к нам. Может, и он придет, так ты на него посмотришь, поговоришь. Я при батюшке-то помалкиваю пока. Но твое слово мне тоже важно. Зайдешь?

– Зайду, но не с утра. Ты ступай, Гликерия, пока не стемнело совсем.

– И то правда. Ой, Нина, можно я «Галатею» нашу к тебе завтра отправлю? А то ему сейчас ни к чему у меня в пекарне-то мелькать. И так уже загоняю его в сарай каждый раз, как народ набирается. Он тебе тут подсобит что-нибудь. Рукастый он, шустрый да сообразительный.

– Можно, Гликерия. Завтра с утра присылай, ладно? Я, если уйду куда, калитку во двор оставлю открытой, так что, если меня вдруг не будет, пусть со двора заходит.

– Спасибо, подруга. Что-то ты сама не своя сегодня. Случилось что? Во дворце неладно было?