Я думал, мы на сцену в клуб пойдем, а мы в баню пошли. Пыли, говорит, там нету и пол дощатый. Тихо и спокойно. Пляши себе, сколько твоей душе угодно. Подходящее он все-таки место нашел для соревнования. Мне бы никогда такая идея, насчет бани, в голову не пришла. Нет, он, конечно, способный человек, что там и говорить. Зря все-таки я полез с ним соревноваться… И чего это меня дернуло хвалиться, что я плясать умею! Как раз я плясать не умею. Спляшу как могу. Главное, на дыхание напирать, чтобы его переплясать. В конце концов, он не какой-нибудь там знаменитый плясун из Грузинской Республики…

Пришли мы в баню, а там топится. А он не заметил, что ли, говорит:

– Ну, давай начнем!

– Жара-то, – говорю, – какая! Как же мы здесь плясать будем?

– Зато пыли нет, – говорит.

– Ведь душно, – говорю.

– Пока мы тут разговаривать будем, еще душней будет, давай начнем.

– А дышать?

– Да давай начнем, а там видно будет.

– Ну, нет, – говорю, – я плясать не буду, сдохнуть можно!

– Ага, – говорит, – дышать не можешь! Испугался!

– Нисколько, просто мне здесь жарко.

– А мне не жарко? Мы с тобой, по-моему, в одинаковых условиях находимся. Спляшем и уйдем. Давай начнем, пока еще жарче не стало, нечего пустыми разговорами заниматься! Ты просто, я вижу, увиливаешь, вот и все!

Я не на шутку разозлился и говорю:

– Давай, пожалуйста, начнем!

Мы встали рядышком, друг на друга покосились, не знали, как начать, а после он крикнул:

– Концерт пляски!

В бане голос раздался глухо и как-то странно.

И мы заплясали. Я два раза поскользнулся, пол был мокрый, но быстро вскакивал, как будто и не падал. Тем более что он тоже поскользнулся. Оказалось, уж не так-то трудно с ним соревноваться, нужно было только начать, а там пошло, а когда он выкрикивал «оп-ля!», я тоже выкрикивал «оп-ля!», ничего в этом такого сложного не было.

Он не останавливался, и я тоже не останавливался, зачем же мне останавливаться, если он не останавливается. Я на него только косился все время, чтобы его из поля зрения не упускать.

Мы вовсю плясали, когда дверь отворилась и вошел начальник лагеря.

– Что там за стук? Что происходит? – спрашивает.

Когда он зашел, мы не видели, только когда он спросил, мы услышали.

Он громко так сказал, во весь голос. А так мы его совершенно не заметили.

Мы остановились.

Санька говорит:

– Мы репетируем.

Он удивленно спрашивает:

– Что репетируете?

– Художественную самодеятельность, – говорит Санька.

– Да вы что, в своем уме?

– В своем, – говорит Санька, – мы с ним соревнуемся.

Начальник лагеря рукой взялся за голову и говорит:

– Здесь?

– А здесь пыли нет, – говорит Санька.

– Пыли нет? – говорит начальник. – Какой пыли?

– Нету пыли, и все! – говорит Санька.

Тогда начальник лагеря спокойно так, тихо говорит:

– Вы, ребята, мне вот что скажите: вот здесь, сейчас, вы плясали или нет?

– Плясали, – говорит Санька.

– Ведь здесь же стоять невозможно, не то что плясать…

– Отчего же невозможно, – говорит Санька, – вы же стоите.

Начальник лагеря развел руками и говорит:

– Удивительные дети!

Он посторонился, а мы с Санькой вышли. Он даже меня не узнал, вот что удивительно!

Всю ночь не спал

– Здорово ты все-таки тогда в бане сплясал, – сказал Санька, – я был так удивлен, что всю ночь не спал.

А ты постарайся!

Я стоял возле автобуса, а Санька из окошка выглядывал.

– Имей в виду, – говорил он, – завтра все участники похода в городе встречаются, а потом все в кино пойдем, на какую-нибудь новую картину…

– Мне за этот поход так влетело… – говорю.

– …все участники похода пойдут на новую картину, – твердил Санька, – такая у нас традиция…

– Эх, жалко, мне нельзя!..

Автобусы двинулись к воротам, и я за Санькиным автобусом побежал.

Санька весь из окна высунулся и кричит:

– В двенадцать часов встречаемся в Таврическом саду!

Я рядом бегу и кричу:

– Как же я могу, Саня, я ведь никак не могу!..

– А ты постарайся!

– Как же мне стараться, никак мне нельзя стараться!

Санька долго махал мне рукой.

А я ему махал.

Автобусы свернули, и я перестал махать.

Об этом последнем лагерном дне Санька очень выразительно написал в дневнике: