Королицкий М С

А Ф Кони

М.С.КОРОЛИЦКИЙ

А. Ф. КОНИ

СТРАНИЧКИ ВОСПОМИНАНИЙ

ВОСПОМИНАНИЯ СОВРЕМЕННИКОВ ОБ А. Ф. КОНИ

Он умирал так, как умирают немногие: умирая, он не переставал вспоминать то, что наполняло его столь богатую внешним блеском и внутренним содержанием жизнь. [...] Ослабело тело, износилась физическая оболочка, но мыслительный аппарат не тускнел. [...] Анатолий Федорович любил пересыпать свои увлекательные рассказы блестками остроумия [...] Это остроумие никогда не покидало Анатолия Федоровича. Я вспоминаю его рассказ о том, как, будучи обер-прокурором уголовного кассационного департамента сената, он возвращался с дачи из Сестрорецка, причем в поезде с ним случилось несчастье, последствия которого так и остались на всю жизнь, сломал ногу. На другой день утренние газеты оповестили о трагическом случае, и представители медицинского мира поспешили один за другим навестить больного Анатолия Федоровича. Между прочим явился и лейб-хирург, профессор военно-медицинской академии В. В. Павлов, давший ряд строжайших указаний, заметив при этом, что если Анатолий Федорович не исполнит его предписаний в точности, то одна нога останется у него короче другой. "Ну что же, - молвил с улыбкой страдания на лице Анатолий Федорович, - я тогда буду со всеми на короткой ноге".

[...] Читает Анатолий Федорович в Москве три публичные лекции при переполненной аудитории. Юридическое общество устраивает в честь именитого гостя пышное заседание, на котором ряд профессоров восхваляет его неисчислимые заслуги. Растроганный Анатолий Федорович выражает благодарность; говорит, что испытывает необычайное смущение, выслушав такие преувеличенные себе похвалы; и, в виде ответа, единственное, что ему остается сказать, это перефразировать известные слова Потемкина-Таврического Фонвизину после представления "Недоросля" ("Умри, Денис! Лучше не напишешь!"): "Умри, Кони! лучшего не услышишь!"

Входившим с ним в общение сценическим деятелям он как-то однажды, шутя, сказал, что у него с ними много общего - и он значительную часть своей жизни разыгрывал роли: первого любовника (до самозабвения влюблен был в являвшуюся ему, точно Венера из морской пены, с повязкой на глазах Фемиду); резонера (напутственные речи присяжным по должности председателя суда); страшного злодея (казнил порок и требовал возмездия за содеянные преступления в качеств прокурора); добродетельного отца (отстаивал интересы малолетних) и т. д.

Убеленному сединами общественному деятелю и литератору, на торжественном заседании в честь его сорокапятилетнего юбилея, А. Ф. заявляет, что в нем, А. Ф., просыпается обвинитель и что он требует для юбиляра за учиненные им "дела" высшей меры наказания - долголетней деятельности на поприще литературы и общественности на его дальнейшем жизненном пути.

Эта атмосфера остроумия всегда как-то ощущалась вокруг А. Ф., всегда как бы от него излучались эта легкость и игра мысли.

Указанная черта была, однако, одним из элементов его сложной личности, в которой главенствовали иные ноты, иные настроения, особый комплекс чувствований и пережи ваний. А. Ф. брал жизнь, культуру, человечество в их общем, большом объеме, с точки зрения устоев, на которых зиждется текущий фазис европейской цивилизации. Он говорил о внутреннем вырождении в Европе, тщете прогресса, иррациональности достижений; говорил о сумерках духа, тоске и разочаровании мысли. И А. Ф. уходил от стол бовых дорог, по которым мчится мировая жизнь, искал отвлечения и находил забвение в думах о прошлом, в воспоминаниях о былом, этом "единственном рае", из которого, по остроумному замечанию Жан-Поля Рихтера, человек не может быть изгнан.

[...] Я живо помню рассказ А. Ф. о том, как, находясь вместе с Гончаровым в Дуббельне в момент смерти Тургенева, он тотчас же вывесил в карауле депешу, уведомлявшую об этой потрясшей всех, пришедшей из Буживаля вести, сообщив о ней и Гончарову, причем тот, всю жизнь, как известно, до болезненности враждовавший с Тургеневым, ответил: "Не верьте: притворяется!"

Или в другой раз, А. Ф. вошел в кабинет к Гончарову, где за рабочим столом, в обычной позе в халате, с сигарой во рту, за чашкой чая, невозмутимо сидел писатель, совершенно как бы забыв, что они накануне условились с А. Ф. вместе в этот день обедать у знакомых. Предстояло пройти расстояние с версту, а времени, чтобы поспеть к назначенному часу, оставалось мало. А. Ф. напомнил Гончарову и, когда тот удалился за ширму и принялся со спокойной медлительностью приводить в должный вид свой туалет, снова стал поторапливать его. Замешкавшийся Гончаров поспешнее стал одеваться, при этом повторял: "Чичас, чичас..."

Когда уже вышли на дорогу, А. Ф. обратился к Гончарову "Иван Александрович! Ведь вот вы говорили, что не читаете Тургенева; между тем слова, произнесенные вами за ширмой, - из рассказа Тургенева "Несчастная". Гончаров, ему тившись, ответствовал: "Да видите ли, принесли из лавочки покупки, завернутые в корректуры; я поинтересовался: да, недурно, недурно!"