Читаем A&B полностью

Естественно, после этого он настаивал на походе к врачу, но она отказывалась. Ей неприятна была сама мысль о плохих новостях, она предпочитала оставаться в неведении. Тогда он этого не понимал, потому поверил ей, когда она сослалась на переутомление и заверила, что вряд ли это повторится. Конечно, о регулярной головной боли она умолчала, как и о многом другом. «Ну где в тот момент были мои глаза? Почему я не заметил, что она врет?» — в сотый, наверно, раз подумал он. Возможно, если бы они отреагировали раньше, все закончилось бы иначе. Только спустя полгода ее обман был раскрыт. У нее случился первый сильный приступ. Он проснулся от ее невыносимо громкого крика посреди ночи. Она кричала и хваталась за голову, выдирая себе волосы. Позже с глазами, наполненными чувством вины, она призналась, что обмороки повторялись и происходили все чаще и чаще, а в последнее время она даже из дома выходить боялась из-за них, вдобавок к этому еще и усиливающиеся мигрени, также случающиеся довольно часто. После долгих обследований, анализов и походов по врачам причину установили. Диагноз — опухоль головного мозга, на тот момент она была не больше горошины, но не операбельная. Разрасталась она быстро, вызывая все большие боли и все более частые и продолжительные обмороки. Менее чем через год из горошины она превратилась в мячик для гольфа. Тяжелое лечение не дало результатов, ей становилось хуже. Постепенно руки опускались у них обоих, сложно было верить в то, что когда-нибудь станет лучше. Она сдалась первой. В один из особенно долгих и невыносимых приступов она добралась до его револьвера, который всегда был неподалеку на всякий случай. Иронично, он всегда ждал угрозы извне и никак не ожидал, что ее будет убивать собственный организм. В тот день он чудом смог выхватить его. После этого он спрятал все оружие, чему она, конечно, рада не была. В связи с нескончаемой болью ее характер испортился до невозможности; самое мягкое, что он от нее за этот год слышал, то, что он — рептилия вонючая. Он понимал, что боль сводит ее с ума, потому не придавал этому никакого значения, куда сильнее его заботило ее состояние.

С одной стороны, он был рад, что она решила лечиться дома, а не в больнице — он мог проводить с ней больше времени; с другой — он не мог ей дать того же ухода, что профессиональные медсестры и врачи, неустанно наблюдающие за ней в палате. Но права голоса ему все равно никто не давал, она сразу заявила, что лечиться будет дома и точка. В основном все «лечение» уже сводилось к постоянным уколам обезболивающего с еженедельно повышающейся дозой, а промежуток между приступами редко был более двух часов. В моменты между ними она хваталась за него, словно ребенок, и иногда пыталась разговаривать — речь ей давалась уже с трудом; иногда ухитрялась что-то делать: рисовать, смотреть телевизор, а пару раз даже какие-то стишки насочиняла; но чаще всего, она просто плакала. Ей было страшно, как и ему. Он непременно в такие моменты обнимал ее и обещал, что скоро станет лучше, обязательно станет, но каждый очередной приступ доказывал несостоятельность его слов. Каждый раз она хваталась за голову, выдирала на себе волосы, царапала ногтями кожу, обдавала его с ног до головы отборными ругательствами, орала до хрипоты, рвала постельное белье, в ярости кусала и била его — и это он ей спокойно позволял. Если ей хоть немного станет лучше от этого, то пусть, все равно он ничего не почувствует. Для нее это был ад, она металась в агонии, а он был не в состоянии хоть немного облегчить ее участь. И доходя до крайней точки, когда она уже теряла способность трезво мыслить, она неизменно начинала то просить его, то умолять, то приказывать ее убить, закончив тем самым ее мучения.

Так продолжалось довольно долго, подходил ее восемнадцатый день рождения. В тот день она была намного тише, чем обычно; даже во время приступов он не слышал ничего громче сдавленного стона. Он воспринял это за добрый знак, надеясь, что боль постепенно начала уменьшаться. Она попросила его в этот день купить ее любимый шоколад и заставила за ним ехать в дальнюю кондитерскую, уверяя, что там его делают лучше всего. Вначале он отказывался, оставить ее на два часа казалось для него чем-то невероятно опасным и невозможным, но она уговорила его. Он послушался лишь потому, что, по его мнению, сегодня ей стало лучше: она связно говорила, держала себя в руках, и, о господи, даже улыбалась. Он ушел, а вернувшись, ее уже не застал. Осталась только одна записка: «Я так больше не могу. Прости»

Сколько раз он ее перечитывал, он не знает. Наверно, с миллион. Раз за разом. Снова и снова. «Я так больше не могу. Прости», «Я так больше не могу. Прости», «Я так больше не могу. Прости», «Я так больше не могу. Прости»…