Читаем 9 дней полностью

— Нет. Свойство б-б-было такое: м-м-мужчины его семьи умели выживать в самых б-б-безнадежных ситуациях. Умели м-м-мобилизовать все силы — д-д-душевные и телесные. Например, его п-п-предок в тысяча восемьсот семьдесят восьмом г-г-году был ранен при штурме Карса. П-п-потерял много крови и замерзал на земле, под т-т-трупами. П-п-пролежал там всю ночь, волосы к земле п-п-примерзли. А перед рассветом все же в-в-выбрался из-под трупов и п-п-прибрел на позицию своего полка.

* * *

— Федор Андреевич, я сейчас поработаю с Коростылевым на сортировочной площадке, а после помоюсь. Вы оперируйте проникающее, а на осколочное грудной клетки я встану к вам на крючки, — сказал Гаривас.

Грузный бородатый хирург в нательной бязевой рубашке, измазанной кровью и ляписом, придержал салфеткой петлю кишки, быстро расширил рану из верхнего угла и благодушно сказал:

— Занятный жаргон у вас там, в Киевском университете, Алексей Никифорович. Прежде не слышал, чтоб так называли ассистирование: «встану на крючки».

— Во всяком университете свой жаргон, — сказал Гаривас. — Вы ведь в Дерпте оканчивали курс, с буршами, верно? И у вас, поди, тоже были особенные словечки.

— Были. Но ваши словечки, Алексей Никифорович, очень емкие. «Помыться», к примеру. Не «приготовиться к операции», но — «помыться»… Лаконично!

Гаривас улыбнулся и вышел из палатки.

— Коростылев! — зычно крикнул он. — А ну, на сортировку, мать твою!

Он снял с веревки брезентовый фартук, подошел к крайним козлам, мельком глянул и велел:

— Этого к доктору Гоглидзе, на ампутацию стопы.

* * *

— Он б-б-был там восемь месяцев, а здесь п-п-прошло всего три часа. — Лобода засмеялся. — Как он к-к-кайфовал после Кавказа! Сказал, что совершенно озверел от сапог, от п-п-подштанников, а главное — б-б-без нормальной б-б-бритвы. — Лобода повернул голову к Худому. — Теперь п-п-про тебя. Ты в декабре гулял с племянником на Воробьевых горах, к-к-катал его на санках и сильно ударил колено. Едва п-п-потом доковылял до машины. К-к-колено болело два месяца, Бравик тебя п-п-положил в шестьдесят вторую больницу, к своему т-т-товарищу. Нашли к-к-костную опухоль, сделали операцию, но уже п-п-пошли метастазы, все очень б-б-быстро развилось… Д-д-дальше вы знаете.

— Что сделал Вовка? — спросил Бравик, глядя в одну точку.

— Привез Худому два б-б-билета в детский т-т-театр. На тот самый день. И Худой не ударил к-к-колено.

— Я с тобой потом еще поговорю, — сказал Бравик Худому. — Это может повториться, тебе нельзя ушибаться, ты поумерь свои горные подвиги.

— П-п-потом он отправился к д-д-деду, в пятьдесят третий. Тот в нем д-д-души не чаял. Вова п-п-про Одессу г-г-говорил так: моя детская страна б-б-бесконечного лета. П-п-пляж в Аркадии, Привоз, м-м-мороженое «Каштан» за двадцать восемь к-к-копеек, двор на Ришельевской… Он п-п-приезжал к деду на все лето, и тот его облизывал. Человек б-б-был суровый, но к Вове б-б-бесконечно нежный. Они как-то клеили модель «Ил-18». Вова п-п-потом всю жизнь помнил, как деду было т-т-трудно управляться с маленькими д-д-детальками одной рукой.

* * *

— Куда, бляха-муха!!! — крикнул кто-то.

Гаривас рывком оттащил доходягу в рваном бушлате от циркулярки и уложил на бетонный пол, припорошенный древесной пылью.

— Деда… Как ты, деда? — хрипло сказал Гаривас, подсовывая доходяге под затылок тощую, засаленную ушанку. — Ты держись, недолго уже. Скоро грянут всякие хренации…

* * *

— А меня, значит, он отправил в отпуск, — сказал Никон. — Чтоб я того клоуна не оперировал.

— Ты бы видел, к-к-как ты запил, когда тебя уволили! — уважительно сказал Лобода. — По-взрослому, на д-д-две недели. Наплел что-то К-к-кате и заперся на даче. Мы с Вовой п-п-приехали за тобой, ты выполз, страшно было глядеть: б-б-будка опухла, зарос, как леший. Увидел Вову и говоришь: т-т-товарищ капитан второго ранга, п-п-подлодка легла на грунт, какие б-б-будут указания?

— А Шевелеву он просто дал в морду? — спросил Гена.

— Он четыре раза П-п-пашу уговаривал. А т-т-тому все хиханьки.

— Как он остановил Артемьева? — спросил Бравик.

— Запугал до п-п-полусмерти. Тот же д-д-долбанутый на всю голову. Верит в фатум, в дао, мао, какао… К-к-каша в голове, к-к-короче.

* * *

Милютин спросил:

— Вова, может, чаю?

— Нет, спасибо, — не поворачивая головы, ответил Гаривас.

Милютин вышел, оставив дверь приоткрытой.

Артемьев, коренастый шатен с рыхлым высокомерным лицом, оттянул узел галстука, исподлобья посмотрел на Гариваса и холодно сказал:

— Что-то я тебя не пойму. Это розыгрыш?

— Нет, не розыгрыш.

— А может, это Сержик попросил меня вразумить? — Артемьев посмотрел в сторону приемной. — Больно плюшевый стал наш Сержик. Он перестал делать большие красивые глупости. Он перестал лазить в окна к любимым женщинам.

— Речь не о Сергее, а о тебе. Ты, я слышал, не подвержен вульгарному рационализму. Если это так, то для тебя не секрет, что мироздание устроено несколько замысловатее, чем это подается в учебнике природоведения.

— Бред какой-то… — Артемьев глядел на сиреневый бланк с гербовой печатью. — Кто вообще такое смастырил?