Читаем 54 метра (СИ) полностью

Вот уроды, отслужили здесь, как у Христа за пазухой, полтора года, и считают себя прошедшими какие-то тяготы и лишения. Знали бы они, сколько раз я становился НИКЕМ. Знали бы они, сколько говна мне пришлось сожрать самому, каждый раз доказывая новому отряду австралопитеков свое право БЫТЬ. Теперь я воспринимаю это как часть ритуала знакомства с новым коллективом.

Эти были непредусмотрительны и сидели, утопая пятой точкой в пружинах кровати, облокотившись спиной о стену. С такой позиции резко не встанешь, для этого необходимо сделать много движений. Эх, как я устал от такой жизни! Я уже не боюсь проявлять насилие, как гарантию своей маленькой свободы и уважения. Но мне противна моя жизнь. Представьте, что каждый раз, когда вы устраиваетесь на работу, вам приходится вышибать все говно из людей, которые на год или полтора раньше вас туда устроились. Представили? А я поменял достаточно мест и коллективов и только в одном не стал показывать зубы, а зря. Не покажешь зубов – сочтут за слабого и попробуют унизить. Что и получилось.

Неожиданно для ДЕДОВ поднимаю согнутую в колене ногу и резко разгибаю, перенося вес тела на нее. Голова говорившего матроса-старослужащего не смогла даже откинуться назад, прижатая к стене. Уверен, ему на секунду показалось, что его череп вот-вот лопнет, как грецкий орех, зажатый в дверной косяк закрывающейся двери. Ударом ему с брызгами крови сплющило носовые хрящи, и он хватается за лицо обеими руками, громко мыча от боли. Второй, пытаясь быстро встать, переносит свой корпус вперед, чтобы сходу оказаться на ногах. Его голова на мгновение оказывается на горизонте, параллельно железному остову соседней кровати. В этот момент я как бы втаптываю этого ДЕДА в железо, ногой припечатывая его лоб к нему. Старослужащий оглушен и начинает соскальзывать обессилено на пол, хватая руками воздух. На секунду, замешкавшись для футбольного размаха, бью его теперь снизу. Ботинок тупым концом врезается в лицо. Голова с силой подпрыгивает, увлекая за своим движением тело, прислоняя его к прикроватной тумбочке, и расслабленно свешивается на бок. Из рассеченной кожи на лбу выступила кровь, а изо рта потекли красные слюни, похоже, выбиты зубы.

Позади меня раздались быстрые шаги, похоже, кто-то спешил товарищам на помощь. Хватаю руками стоящий здесь же деревянный стул и, подняв его на уровень груди (выше не успеваю), резко разворачиваюсь вокруг своей оси, вкладывая в бытовой предмет убойную силу всего моего тела. КРАК! Стул ломается о кого-то, чье лицо мне безразлично. Он падает между кроватями, и, видно потеряв боевой запал в своей храбренькой душонке, обхватил свою ушибленную руку здоровой и втягивал со свистом сквозь сжатые зубы воздух. Попал в локтевой сустав – весь день болеть будет, а первые десять минут руку парализует и будет словно током бить.

– Слабенькие какие-то, – подумалось мне.

Остальные стояли в кубрике и не шевелились. Средь них было еще несколько старослужащих, но, как оказалось, безумцев среди них не нашлось. «Молодые» смотрели на меня и тоже ничего не понимали. В их головы тщательно вбивали: то, что с ними происходит, имеется в виду дедовщина, это нормально. Что так должно быть. Что такой порядок. И нужно просто терпеть, чтобы потом самим стать такими же. Так и получается, что три человека, возомнивших себя выше других, издеваются над несплоченным коллективом, превосходящим числом и силой. А тот безропотно терпит, как по Писанию подставляя поочередно щеки. Молчит, потому что ТАК ПРИНЯТО. Нет, я не Джеки Чан, не Брюс Ли, не супер-герой. Я человек, который устал от всего этого. Я человек, который хочет элементарного уважения. Но если уважение невозможно, то я согласен на нейтральность. Не троньте меня, и я вас не трону.

– Если хоть один из вас еще раз скажет, что то, что я испытал и прошел – говно собачье, я сделаю с ним то же самое. А если храбрецы придут ко мне большим числом и изобьют, то клянусь, я буду подстерегать их на каждом шагу, в ожидании момента, когда смогу убить поодиночке. Тела не найдут, это тоже обещаю. Скину в море, привязав к телу штанг, чтобы не всплыло. Я буду подло истреблять каждого, используя любые методы. Буду выжидать удобного случая. Моя совесть будет спокойно спать, не испытывая угрызений в истреблении скота. Но у вас есть возможность просто избегать меня. Тогда я сделаю вид, что вас нет, и все будет нормально. Надеюсь, я понятно выразился? – закончил я и ушел на улицу, дав им возможность оказать помощь пострадавшим.

На улице светило солнышко, которое здесь не садится круглыми сутками, только коснется краем горизонта и снова поднимается в безоблачное небо. Тепло, насколько может быть тепло на крайнем севере. Где-то постоянно кричат чайки, воюющие на бесконечныхмусорках с крысами. Во внутреннем дворике казармы я присел на скамейку, достал сигарету и закурил. Руки дрожали, когда я поднес ее ко рту и затянулся. Глаз снова задергался, веком теребя окружающий мир. Я прислонился к холодной бетонной стене и заплакал…