Читаем 48 улик полностью

– Мы собирались после заседания зайти в бар. Хотели кое-что обсудить – один вопрос по работе. И личные дела тоже, – добавил он после короткой паузы.

На последнюю реплику я никак не отреагировала. В тот момент мне не пришло в голову, что это, возможно, ложь: я была в смятении и плохо соображала.

– Вот почему я начал беспокоиться за Маргариту, – сказал Элк. – Если бы она могла, то по телефону предупредила бы, что встреча откладывается. А значит…

Он многозначительно умолк, не договорив фразу. Я почувствовала, как у меня на затылке волосы встали дыбом. Было что-то агрессивно знакомое в том, как он произнес имя моей сестры. Будто он не имел на то никакого права, но позволил себе эту вольность, зная, что его некому остановить.

Мне вспомнилось, что накануне к нам домой позвонил некий Элк и папа, отвечая, говорил с ним отрывисто и резко. А еще вспомнилось, как М. однажды сказала, будто своей должностью в колледже Авроры она обязана старшему художнику-педагогу, который восхищался ее творчеством. Живописец с «неоднозначной» репутацией, если бы он был против ее кандидатуры и яростно отстаивал другого претендента, М. бы на это место не назначили.

То есть М. была «благодарна» Элку.

Говорила М. что-то еще об этом «старшем художнике-педагоге»? Я не помнила.

Были ли между ними некие более тесные отношения? Если и были, то вряд ли интимного характера: пузатый Элк с бакенбардами был не тем человеком, которым могла бы увлечься моя привередливая, разборчивая сестра.

Обидно, что М. никогда не открывала мне свои истинные чувства в том, что касалось колледжа Авроры. Обычно она отзывалась положительно, даже с воодушевлением о многих из тех, с кем работала и общалась. Она заявляла, что ее натуре противно говорить плохо о человеке «у него за спиной». М. ни разу не критиковала – по крайней мере, при мне – кого-либо из своих коллег в колледже Авроры, хотя наверняка это все были посредственности, не сумевшие пристроиться в более престижных вузах. Ну и лицемерка!

Чего никто никогда не скажет обо мне.

Да, колледж Авроры слыл «престижным» учебным заведением среди небольших женских гуманитарных университетов, особенно в штате Нью-Йорк, но это, разумеется, мало о чем говорило. Да и ехидно позлословить о ком-то за глаза – это обычная практика: например, мы в своем почтовом отделении постоянно перешептывались за спинами друг у друга.

Со стороны М. было просто бесчестно воздерживаться от критики в адрес товарищей по работе. Неужели ей не хотелось высмеять Элка с его манией величия? Самодовольный «мачо», немолодой, тщеславный, напыщенный, с бакенбардами во всю щеку и массивным подбородком, он не дышал, а пыхтел. Жесткие седые волосы волнами падали на плечи, хотя на макушке блестела лысина. Толстое волосатое левое запястье обвивал кожаный плетеный браслет – по виду индейской работы, на ногах – массивные походные ботинки, под ногтями грязь. А этот несуразный заляпанный краской комбинезон! И как же воняло от Элка! Я едва сдерживалась, чтобы не зажать нос.

– Вы… старшая сестра Маргариты?

– Нет.

Его бестактный вопрос меня уязвил. Так и подмывало сказать этому вонючему козлу, что я на шесть лет моложе Маргариты, но чувство собственного достоинства не позволило мне опуститься до объяснений.

– О… простите.

Судя по голосу, Элк вовсе не был смущен – скорее потешался.

Я-то рассчитывала, что в мастерской М. буду одна. Дома мне повезло больше: я успела покопаться в комнате сестры до того, как к нам вторглись полицейские и устроили там обыск. Если в мастерской было что-то такое, что могло бы поставить в неловкое положение М. или нашу семью, мне следовало прибрать это к рукам, причем немедленно.

(Личный дневник? Ежедневник? Что бы это могло быть? Теоретически все что угодно. Я понятия не имела, что искать. Однако как дочь Милтона Фулмера я ставила перед собой одну-единственную цель: уберечь отца от всего, что могло бы его огорчить.)

Избавиться от Элка не представлялось возможным. Я была не вправе попросить его из мастерской сестры. Это ведь была не частная «лавочка», а помещение на территории школы изобразительных искусств, где Элк занимал достаточно высокое положение. Он держался с важностью начальника, вел себя как хозяин.

Особенно его привлекали незавершенные скульптуры М. – любопытные геометрические формы из ярко-белого камня, похожие на немного деформированные головы с едва заметными иероглифическими отметинами, которые, возможно, обозначали черты лица. Все они скученно стояли на верстаке. Самая крупная скульптура достигала трех футов в высоту и примерно столько же – в обхвате. Самая маленькая была размером с голову взрослого человека. Было в этих работах что-то жуткое и одновременно с этим трогательное. Элк водил по ним пальцами с некой насмешливой фамильярностью, будто гладил собаку. Как же меня это злило!

– У вашей сестры поразительно извращенное воображение. Мало кто способен расшифровать смысл ее образов. А я могу.

Я отметила, что Элк, вероятно, специально говорил об М. в настоящем времени – давал понять: он верит, что она жива.