Ступая неслышно, дорогу нахожу безошибочно, как лунатик, со смелостью и безрассудством лунатика, который понимает: пока он находится в состоянии сна, ему ничто не грозит, он наделен огромной ужасной властью. И как удачно, что дверь в комнату Лины была закрыта. Та благополучно спала, не ведая, что мимо нее шествует ангел смерти. Ведь если бы домработница внезапно вышла в коридор, если бы эта глупая женщина попыталась меня остановить, неизвестно, что могло бы с ней случиться, что могло бы опуститься ей на голову и размозжить череп, и я бы этого уже не сумела предотвратить.

«Спасибо, Господи, спасибо, что пощадил Лину», – шептала я, спускаясь в подвал. Включать свет не было нужды, ибо эта мерзкая тварь в стене, ее быстрые когтистые лапы, пронзительный глумливый смех служили для меня верным ориентиром.

У подножия лестницы я опустилась на корточки, сжалась в комочек. Такой она и застала меня. Внезапно я оказалась в луже света.

Джиджи, что за?.. Это ты?

Джиджи, ты такая… глупышка…

Рассмеялась. И это была ее ошибка. Смеяться над Джиджи всегда ошибка.

Я пыталась объяснить ей про голоса, про смех, про старый подвал, про нору, про существо, что затаилось там. Про вонь экскрементов этой твари, загадившей земляной пол. Жуткое существо, лица его увидеть нельзя. А она говорит: «Глупая, там ничего и никого нет. Я покажу тебе, сама убедишься».

В моих руках была лопата – одна из тяжелых железных лопат с деревянным черенком, отполированным ладонями за десятки лет. Мое оружие для самообороны. И я, зажмурившись, ударила лопатой по испуганному лицу этой твари, потом второй раз, третий. Потом стала бить по голове, била и била, пока волосы не слиплись от крови. Вскоре крики превратились в скулеж и затем вовсе стихли.

Последняя конвульсия. Я отважилась открыть глаза. Существо – теперь неузнаваемое – не шевелилось.

Я упала на колени на земляной пол. Сто лет так не плакала. Какое ж это было облегчение!

Будто гора с плеч упала! Кипящая лава под давлением выплеснулась из вулкана – наконец-то.

Спасибо тебе, Господи. Спасибо, что спас меня от врагов моих. Аминь.

Кряхтя, я затащу труп в старый подвал. В нору. На это уйдут часы. Часы, дни. Недели и годы. Лопатой, на которую налипли клочья окровавленных волос, вырою мелкую могилу – глубже не позволит тесное пространство. И мне придется рыть в полусогнутой позе – во весь рост в норе не выпрямишься. И я буду горевать, потому что горе – это темная сторона радости. Выкопаю в земле ровно такую яму, чтобы в ней можно было спрятать изуродованную окровавленную тварь.

Глава 22

Капель. Я резко просыпаюсь. За окном каплет. Быстро-быстро, будто строчит пулемет.

Осоловелая ото сна, я не сразу соображаю, где нахожусь.

Ладони шершавые, болят. На лбу высох пот, волосы на затылке слиплись, спутались. По моим бокам текут ручейки пота. Сама я лежу на спине, учащенно дыша, как завалившийся на спину боров, который из-за своей тучности не может перевернуться и подняться на ноги.

И до чего же тихо в доме. Только слышно, как сосульки тают. Сейчас предрассветные сумерки, и все остальные спят. И она наверняка спит. Ибо ничего плохого еще не случилось.

(Ведь не случилось?)

Глава 23

История шрама.

Об этом происшествии мне никогда не рассказывали, но сама я могла бы изложить случившееся во всех подробностях. Знала их по молчанию М., сердитому молчанию. Знала по лоснящемуся шрамику на ее лице, который будто украдкой начинал подмигивать и щуриться, если смотреть на него слишком долго.

Я знала об этом происшествии, потому что оно случилось не со мной. Знала, потому что ни один мужчина ни при каких обстоятельствах не последовал бы за мной в ранних сумерках, когда мне было семнадцать и я после школы шла на занятие по фортепиано. Ни один мужчина никогда бы не подкрался ко мне сзади и не ударил кулаком по затылку, да так сильно, что я упала бы на землю без крика, лишь издав слабый писк или возглас удивления: «Ой, за что…» И ни один мужчина никогда бы не схватил меня, упавшую ничком, за лодыжки и не поволок по земле, так что я животом и лицом бороздила бы грязный асфальт, не в силах позвать на помощь, хотя в двух шагах находилась оживленная улица, по которой с ревом проносились машины. И ни один мужчина никогда бы не проклинал меня, не лапал в гневе, не срывал одежду, так что после я являла бы собой жалкое зрелище: в волосах палки и листья, рот забит землей, лицо окровавленное, напоминает одну из масок, что надевают на Хеллоуин.