Читаем 2666 полностью

Были времена, сказала депутат, когда мы виделись ежедневно. Впрочем, у нас, девочек в школе, другой альтернативы и не оставалось. Мы держались вместе на переменах, вместе играли и болтали о том о сем. Иногда она приглашала меня домой, и я с радостью к ней шла, хотя мои родители и бабушка с дедушкой не слишком-то радовались тому, что я дружу с такими девочками, как Келли, — не из-за нее, естественно, а из-за ее родителей: они боялись, что архитектор Ривера воспользуется дружбой с их дочкой, чтобы проникнуть в святая святых семьи, железный круг нашей частной жизни, который выдержал и безумную игру революции, и репрессии после мятежа кристерос, и отчуждение, что поджаривало на медленном огне остатки порфиристов, — впрочем, на самом деле это были остатки мексиканских итурбидистов. Чтобы вы хорошо меня поняли: при Порфирио Диасе моя семья чувствовала себя неплохо, но при императоре Максимилиане она чувствовала себя еще лучше, а при Итурбиде, при итурбидистской монархии, если бы она удержалась, мы бы себя чувствовали вообще прекрасно. Для моей семьи, чтоб вы знали, настоящих мексиканцев мало. Триста семей на всю страну. Полторы или две тысячи человек. Остальные — злопамятные индейцы, озлобленные белые или свирепые дикари, непонятно откуда вылезшие и влекущие Мексику к гибели. Большинство — разбойники. Карьеристы. Проныры. Люди без чести и совести. Архитектор Ривера, как вы можете понять, для моей семьи воплощал социальный тип из грязи в князи. Они, естественно, полагали, что его жена не католичка. Возможно — пару раз я такое от них слышала — они считали ее шлюхой. В общем, полный набор вербальных красот. Но никогда они не воспрещали мне ни ходить к ней в гости (хотя, как я уже сказала, не очень этому радовались), ни приглашать все чаще и чаще ее к себе. По правде говоря, Келли нравилось у меня дома, я бы сказала — больше, чем у себя дома, и в принципе понятно, почему так сложилось — и это многое говорило о ее вкусах — она ведь уже тогда была умненькой девочкой. Или очень, очень упрямой, это даже лучше ее характеризует. В этой стране мы постоянно путаем ум с упрямством, не находите? Мы-то думаем — мы умные, а на самом деле просто упрямы как ослы. В этом смысле Келли была настоящей мексиканкой. Упрямая и настойчивая. Даже упрямей меня, чего уж там. Так почему ей у меня нравилось больше, чем у себя дома? Потому что мой дом — он был элегантным, а ее — просто стильным, понимаете разницу? Ее дом был красивеньким, более удобным для жизни, чем мой, более комфортным, как бы это сказать: с проведенным электричеством, большой приятной гостиной, идеальной для приема гостей и вечеринок, с современным садом, с газоном и газонокосилкой, — одним словом, рационально, как тогда говорили, устроенный дом. А мой, как вы можете уже убедиться, — вот этот самый дом, и хотя он, естественно, сейчас немного не прибран, но это домище, пахнущий мумиями и свечами, не дом, а самая настоящая огромная часовня, — но тут до сих пор присутствуют атрибуты богатства и преемственности Мексики. Дом отнюдь не стильный, иногда даже уродливый, как затонувший корабль, но элегантный. А знаете, что это значит? Это значит быть в полной степени независимым. Не иметь никаких долгов. Никому не отчитываться. И Келли была такой. Она, я думаю, не осознавала этого. Как и я. Мы были маленькими девочками и в общении просты и сложны, как все девочки, — в общем, в словах мы не путались, ибо в них не нуждались. Но она была такой. Воплощенная воля, натиск, жажда удовольствий. У вас есть дочери? Нет, ответил Серхио. Ни дочерей, ни сыновей. Ладно, заведете себе дочку, поймете, о чем я. Асусена ненадолго замолчала. У меня только сын, наконец сказала она. Живет в Штатах, учится. Иногда мне кажется, лучше ему вообще в Мексику не возвращаться. Думаю, так будет лучше.