Читаем _201.DOCX полностью

– Простите... Здесь происходит распродажа?

– Да-да. Прошу вас.

Он пригласил жестом куда-то дальше, в длинное пространство с сумеречным освещением и звуком пустоты в воздухе. К стенам прижималась бедность. Вся убогая утварь, все, что годами таилось в недрах дома, было извлечено и аккуратно разложено на поверхности. Чашки, бусы, детские игрушки... Как странно, что в этом доме были дети. Что было в этом доме? Были ли красивые женщины? Где они сейчас? Были ли счастливы здесь?

Маша передвигалась неслышно, боясь спугнуть что-то. Она слегка касалась предметов, как если бы говорила с ними на языке слепых. Иногда она брала что-то в руки, рассматривала и осторожно ставила на место.

– Ты замечала, что у вещей бывает выражение лица? – тихо проговорила Маша.

На полу распласталась деревянная птица. Маша повертела её.

– Красиво. Но видно, она крепилась к чему-то. К чему?

Человек пожал плечами.

– И дерево редкое. Похоже на палисандр. Из палисандра троны делались.

– Ты хочешь сказать, что эта птица украшала трон?

– Не знаю. Мало ли... Давай, возьмём.

– Зачем?

– Просто так, красиво.

За стеной, которая казалась тупиком пространства, раздался слабый женский голос. Человек толкнул стену, и в ней открылась невидимая доселе дверь.

– Сейчас, Дэйл, сейчас, – и обернулся к нам. – Это Дэйл. Она не совсем хорошо себя чувствует. Она думает, что больна. Но у неё нет болезни. У неё тоска. Я говорю ей, что мы скоро переедем, и у неё всё пройдёт. В доме, из которого уходят люди, всегда холодно. Поэтому её знобит. Зайдите к ней, она просит вас.

На постели, свесив ноги и покачиваясь, как маятник, сидела женщина. Худое, бледное лицо без возраста, поверх блузы накинут плед, схваченный пальцами-прищепками. В помещении едва уловимо пахло анисом.

– Вы мерили температуру вашей жене?

– Нет, нет, – быстро отозвался человек, – она не жена. И у неё нет жара. Понимаете, – продолжал он, – вокруг было ещё двадцать девять домов. Всех переселили. Мы тридцатые, последние. Это – грусть. Это нормально. Скажите ей, что всё пройдёт, когда мы переедем.

Маша подошла к постели и опустилась на колени. Она глядела снизу вверх в лицо, на котором проступали серо-голубые лужицы глаз. Их края медленно переполнялись, и показалось, что время, разжиженное и вытекшее из дома, собирается каплями и течет по сухим бороздам лица.

Что сказать этой женщине? Какие слова не покажутся фальшью в тот момент, когда доверятся звуку?

И Маша произносила то простое и очевидное, что было уже произнесено до нее, потому что ничего другого не знала. А Дэйл смотрела на неё, будто только это и хотела услышать, будто именно она, Маша, говорит самое важное и необходимое.

– Вы переедете, и у вас начнется новая жизнь. И в доме вашем будет тепло и светло, и вы будете здоровы. Вспомните меня, вы полюбите свой новый дом – и вам будет хорошо...

Маша поднялась с колен, и мы заторопились. Чувствовалась неловкость оттого, что мы ничего, кроме птицы, не купили, заняв при этом, как нам казалось, уйму времени.

– Вы можете выйти здесь, – сказал человек, когда мы простились, и снова толкнул стену, в которой открылась дверь.

Что происходит с дверьми в этом доме? Перед нами открылась маленькая комнатка, очень светлая. В ней было светлее, чем во всём доме.

Маша шагнула и – ахнула: – Боже, какая красота!

В центре комнаты висело платье. Настоящее белое бальное платье. Оно подрагивало от внезапного движения воздуха, от переливов света на шелковистой поверхности. И где-то далеко-далеко, но отчетливо запела скрипка. Маша услышала её и задвигалась вокруг платья, касаясь кончиками пальцев легких складок, нежного узора, вышитого белым шелком, и это было движение из далекого сна, из того, чего никогда не было и не будет, и двигалась она зачарованно и будто в забытье. А платье вращалось на длинном шелковом шнуре, медленно поворачиваясь вслед за Машей, и улыбалось. А скрипка продолжала петь всё явственней, и в комнате становилось все светлее, и свет разливался, освещая людей в соседней комнате. И в потоке лучей и звуков появились иные, более стремительные ритмы, и я увидела, как Маша, медленно двигающаяся в своем ритуальном танце, на самом деле, уже кружит высоко под потолком, в радостном вихре, в упоении запрокинув голову, захлебываясь от бессилия перед своей безудержностью.

– А оно... продаётся?

И скрипки замолкли. Мужчина и женщина напряглись в молчании. Кто они друг другу?

– ...продаётся?

– Да, продаётся, – ответил тихо мужчина.

– Маша, милая. Да ведь оно очень давнее. – Попыталась я остановить ее.

– Оно давно сшито, судя по материалу и фасону. Но мне кажется... Когда оно сшито?

Мужчина задумался.

– Ровно тридцать девять лет и три месяца назад.

– Его надевали? – еле слышно спросила Маша.

– Ни разу, – сказал он еще тише. Маша вздрогнула.

– Я бы хотела...

– Маша...

– Я бы хотела его купить. Если позволят.

Человек укладывал платье в длинную коробку, и мне показалось, что делал это он медленно, значительно медленнее, чем можно было. А женщина продолжала сидеть неподвижно. И когда, наконец, попрощавшись, мы вышли, человек окликнул нас и протянул небольшую коробку.