Читаем «1984» и эссе разных лет полностью

Крыс… нет ничего страшней на свете… — Изображение крыс как орудия пыток особенно часто в европейской литературе после появления книги Мирабо «Китайский сад пыток». Поскольку опыты на крысах, проводимые в бихевиористских лабораториях после первой мировой войны, воспринимались Оруэллом как полигон для создания «управляемого сознания», здесь возможна и определенная антибихевиористская символика. Но ведущими, как часто у Оруэлла, являются автобиографические мотивы. Испанские однополчане, отмечая его редкое бесстрашие, пишут, что больше пуль он боялся крыс. «У него была настоящая фобия к крысам… Однажды ночью он выстрелил в крысу, и эхо разбудило обе воюющие стороны» (George Orwell: A Programme of Recorded Reminiscences, 2. XI. 1960 — BBC Archive). Сильное впечатление должна была произвести на Оруэлла одна из сцен с крысами в упоминаемых ниже мемуарах Дж. Босорб (см. прим. к с. 171).

К с. 129

Уинстон начал читать… — Биограф Л. Д. Троцкого Исаак Дейчер настаивает, что текст книги Голдстейна — неудачный парафраз книги Л. Троцкого «Преданная революция» (The Revolution Betrayed. N. Y. 1937), однако, хотя мотивы «преданной революции» несомненны, первоисточник здесь — работа Дж. Бернхэма «Революция управляющих» (op. cit.) и «Макиавеллианцы» (The Machiavellians. N. Y., 1943), которые Оруэлл не раз рецензировал и в полемике с которыми формировались его историософские и политологические позиции.

К с. 159

В комнату сто один… — О предельной обобщенности оруэлловских символов говорит совпадение номера застенка с номером кабинета Оруэлла в индийской редакции антифашистского вещания на Би-би-си. В гиперболе этого парадоксального сопоставления отразилась обостренная реакция на конъюнктурные особенности журналистской работы. Люди, работавшие с Оруэллом на радио, вспоминают, как он с горечью говорил, что пропаганда даже в лучших целях «имеет дурно пахнущую сторону». Он писал: «Ныне все пишущие и говорящие барахтаются в грязи, а такие вещи, как интеллектуальная честность и уважение к оппоненту, больше не существуют» (цит. по: Williams R. Orwell. Fontana, 1971, р. 66). Работа на Би-би-си показала Оруэллу, что его идея «соединить антифашистскую пропаганду с антиимпериалистической» неосуществима (там же).

К с. 170

Пять! Пять! Пять! — Тема «здравого арифметического смысла» звучит у Оруэлла со времен гражданской войны в Испании, когда перед ним впервые встает видение «кошмарного мира, где дважды два будет столько, сколько скажет вождь. Если он скажет „пять“, значит, так и есть, пять» (см. в наст. изд. эссе «Вспоминая войну в Испании»). Формула 2 x 2 = 4 давно стала литературной метафорой: у Достоевского, Пруста, Честертона, Андре Бретона, Замятина. Но предшественники Оруэлла использовали ее как демонстрацию «тирании рассудка». «Подпольный человек» Достоевского, отвергая во имя свободы мир, где дважды два четыре, заявляет, что и «дважды два пять — премилая иногда вещичка» (Достоевский Ф. Полн. собр. соч., т. 5. М., 1976. с. 119); в антиутопии Замятина «Мы» обезличенные нумера — рабы тоталитарного государства — скандируют оду формуле 2 x 2 (Замятин Е. Мы. — «Знамя», 1988, № 4, 5). Оруэлл не принимал этого позыва к бессмысленному мятежу, видя в нем агрессию человека, «который не может жить в согласии с обычной порядочностью», как он писал в статье о Печорине и Бодлере (The Male Byronic. «Tribune» (L), 21 June 1940). Таким образом — вопреки предшествующей традиции, — формулой свободы личности в «1984» становится 2 x 2 = 4. Непосредственный импульс к такому решению Оруэлл, по предположению У. Стейнхофа, получил из книги Е. Лайонса «Assingment in Utopia», в рецензии на которую он цитирует следующие строки: «Формулы „Пятилетка в четыре года“ и „2 х 2 = 5“ постоянно привлекали мое внимание… вызов, и парадокс, и трагический абсурд советской драмы, ее мистическая простота, ее алогичность, редуцированная к шапкозакидательской арифметике» (СЕ, I., р. 333—334).

К с. 171

Никогда еще он не любил его так сильно… — Некоторым ключом к психологической тайне этой сцены может служить книга Джулии де Бособр «Женщина, которая не смогла умереть» (Beausobre J. de. The Woman Who Could not Die. L., 1938), прочитанная Оруэллом. Арестованная в 1932 г. в Самарканде вместе с мужем (расстрелянным в 1933 г.) и прошедшая через тюрьмы и лагеря, мемуаристка пишет о «страшной близости», которая устанавливается «между тем, кого мучают изо дня в день, и тем, кто мучает изо дня в день» (op. cit., р. 85). О парадоксальной близости насильника и жертвы, отъединенных от всего мира, пишут и некоторые заложники современных террористов. Сходный феномен описан в романе А. Битова «Пушкинский дом»: вернувшийся из лагеря дед героя предпочитает восторженному преклонению внука и других благородных интеллигентов общество бывшего лагерного начальника.

К с. 173