Читаем 1982, Жанин полностью

О чем думала мать, когда мы сидели в разных углах кухни, она со своим вязанием, а я – чередуя занятия арифметикой прибылей и убытков с неистовым ухаживанием за Джейн Рассел? Я никогда даже представить себе не мог, что творилось у нее в душе. Она была высокой молчаливой женщиной. Все соседи доверяли ей, даже те, кто ее недолюбливал. У нее было потрясающее чувство юмора, и она умела внимательно выслушать собеседника, однако никогда не проговорилась бы никому о том, что слышала. Когда мне приходилось работать или размышлять, находясь поблизости от нее, я испытывал такое острое чувство гармонии и блаженства, что сейчас мне кажется – она вкладывала в мою голову мечты о власти, о доходе и о долгой крепкой жизни. Насколько я понимаю, она великолепно умела управлять собственной жизнью, хотя эта жизнь явно не приносила ей особой радости. Почему я так думаю? Она говорила со мной только об учебе и о том, какую одежду надеть. Но в одну из пятниц, когда я возвращался из школы, я увидел ее стоящей у порога и приветливо прощающейся со своими подругами – пятью женщинами, которых я в детстве называл «тетушками». Они расходились с традиционной чайной вечеринки, которые еще были приняты в ту пору. Убирая чашки, она была более молчалива, чем обычно, а потом вдруг сказала свирепым голосом:

– Ненавижу этих мерзких баб.

Я был ошарашен.

– Почему?

– Ты когда-нибудь слышал, как они говорят?

Что я мог ответить? Я ведь был ребенком и слышал только их разговоры о детях, мужьях, рецептах, нарядах и любовных историях из дамских журналов. Меня совершенно не интересовало, о чем они там говорят, их голоса были не более, чем шумом, который нравился мне значительно больше, чем мужские разговоры о политике и спорте, звучавшие отрывисто и угрожающе. Единственный раз в жизни я увидел тогда мать раздосадованной, правда, она тут же исправилась, ах, забудь, забудь, забудь.

Теперь я понимаю, что ее ненормальность заключалась в излишке энергии и чрезмерной интеллигентности. Она не тратила сил, прибираясь в комнате и на кухне, ухаживая за мужем и ребенком, развлекая соседок. Не думаю, что она тратила бы их, работая секретарем или продавщицей в магазине. Или в постоянных командировках, устанавливая системы безопасности, как я. В наши дни столько всякой ерунды говорят по поводу «удовлетворенности работой», словно многие понимают, что это такое. То, что обычно делает работу переносимой (не приносящей удовлетворение, а именно переносимой), – это дополнительные отравляющие элементы вроде поп-музыки, орущей из приемника, чека на зарплату, планов на продвижение, надежды провести ночь, кувыркаясь с кем-нибудь в постели. Я принимаю сильный алкоголь, который сейчас как раз опять начинает действовать. Две моих головы начинают поддразнивать друг дружку, одна сверху, другая снизу. Хороший пенис! Славный песик! Ну что, проснулся?

– Да, хозяин!

Опять собираешься сидеть и выпрашивать мяса?

– Да! Покажи мне что-нибудь вкусненькое.

Страуд делает знак официантке за стойкой – высокой блондинке, которая подходит вразвалочку, покачивая бедрами.

Высокая блондинка вынуждена так двигать бедрами, поскольку юбка не позволяет ей ходить иначе. Это белый сатин (нет) грубая ткань (нет) замша (да) со сквозным разрезом на пуговицах – как у Жанин, но длиннее, и такая тесная, что, хотя половина кнопок расстегнута, коленки ее при ходьбе поочередно выглядывают из разреза; Жанин слышит, как бедра девицы трутся друг о друга, но вообще-то изумление Жанин вызвано не юбкой. Она думает: «Надо же, шелковая блузка, чулки в сетку, высокие белые каблуки, совсем как у меня, даже ее рот и глаза накрашены как у меня, вот почему она на меня так таращится. До чего же я ненавижу этих фригидных сучек, которые одеваются как шлюхи, а потом пялятся на меня, будто это я – ничтожество».