Мы не дождались поезда. Пошли пешком. Был дивный солнечный день. Но, когда мы прошли несколько верст, я почувствовал ломоту в пальцах. Потом как будто стало немножко холодно. Идти стало гораздо труднее. И заходящее солнце с его желто-красными переливами почему-то было противно. Мы отдыхали где-то на рельсах, и против нас бродили индюки. Меня тошнило от этих индюков. Я чувствовал, что заболеваю.

Ночевали в "казарме" у какого-то "старшего рабочего"- это такой железнодорожный чин. Он просмотрел наши пропуски и принял нас очень радушно. Хозяйка сделала нам ужин и чай.

За ужином "старший рабочий" говорил много и вразумительно, ссылаясь на священное писание. Он читал апокалипсис вслух и объяснял нам, что все, что сейчас происходит, вся эта резня, и убийства, и грабежи, и ужасы, и ненависть, - все это предсказано. Потом он прочел из библии то место, где в пророчестве Даниила говорится, что придет "великий князь Михаил". Под этим он подразумевал великого князя Михаила Александровича. Тогда кончатся все беды. Надо сказать, что я уже не в первый раз наталкиваюсь на таких людей. Сидят где-нибудь, в какой-нибудь станционной будке и в священном писании ищут утешения и объяснения всех тех ужасов, которые происходят.

* * *

Нет, это проклятое пятно, белое пятно на солнце среди черных полей, сведет меня с ума.

Идем по шпалам. Я болен. Чувствую жар и невероятную слабость. Иду от версты до версты. На этой прямой, как стрела, линии далеко видно верстовой столбик. Я иду только потому, что знаю: вот этот столбик с дощечкой, где написана верста, - надо дойти до него. Там я лягу на рельсы и буду лежать ... Пять минут по часам ... Потом дальше до следующего ...

Но вот это проклятое пятно справа от дороги, там на холмах, где-то за несколько верст, - это, я знаю, немецкая колония. Я ее ненавижу всей душой. Потому что, сколько мы ни идем, она торчит тут, и кажется, что мы не двигаемся. И кажется, что от этой кучки игрушечных домиков эта болезнь и эта валящая на землю слабость... Все равно... дойти до столбика только.

Но мы дошли в этот-день не только до столбика, но до станции Карповка ... Тут, в ожидании какого-нибудь поезда, мы залегли в какой-то грязной комнате на станции. Комната была. полна всяким народом. Какой-то безрукий, который прекрасно шьет обувь одной рукой, какая-то разбитная хохлушка с яйцами и с целым ворохом деревенских рассказов из современной жизни, больше на тему о том, что "всех этих разбойников надо вырезать". Кого он подразумевала под разбойниками, не всегда, можно было определить, - не то деникинцев, не то коммунистов. Вообще, она, видимо, за порядок и какое-то не осмысливаемое, но явственно ею самой понимаемое "благопристойное житие". Определенной здоровой "мещанской" моралью веет от ее "розгепанных" манер. И еще много всякого народа. Я лежу на лавке, жар усиливается. Иногда, раза два-три в сутки, проходят поезда, в которые мы не можем влезть, - слишком набито или у нас слишком мало энергии. Не надо думать, что это обыкновенные поезда нормального. типа. Это какой-то сброд вагонов с издыхающими паровозами...

* * *

Ночью мне было нехорошо. Жар все усиливался. Я не спал. Остальные все спали. Все эти однорукие, бабы и много еще каких-то людей. Я не спал и заметил, что мой податной инспектор начинает метаться. Так как я хорошо знаю его с детства, то знал и то, что он сейчас начнет разговаривать во сне и при том на всю комнату. У меня мелькнула мысль, не сболтнул бы он чего-нибудь опасного, и в то же мгновение он сделал резкое движение и совершенно ясно и отчетливо произнес:

- Да... Но я требую, чтобы все пели гимн... Все, все, и женщины ... "боже, царя храни!".

Я с ужасом растолкал его. По счастью, все спали. Но мораль сей басни такова: кто говорит во сне, пусть не спит у большевиков в публичных местах ...

* * *

Пропустили еще какой-то "поезд". Потом еще прошел один... Мы лежали на станции уже третьи сутки. Почти ничего не ели. Наконец, "комиссар станции" окончательно рассердился на нашу никчемность. Он нас ругал всякими скверными словами и кричал, указывая на меня:

- Ну, а если он умрет у вас тут... Что я с ним буду делать!

После этого, очевидно, устыдившись докучать "товарищу комиссару", в качестве мертвого тела, я перестал капризничать и влез на какой-то "холодный" паровоз, по указанию комиссара. Этот паровоз был, очевидно, совершенно искалеченный, а тащил его полукалека. Последний доставил нас до станции Одесса-Товарная. Там мы лежали, до рассвета. Было абсолютно темно, очень холодно и противно...

* * *

Одесса. Вот она, под властью красных. Изменилась? Изменилась. Толпа совсем другая. Да и нет ее почти. Уныло на улицах. А впрочем - жар усиливается,может-быть, это от жара такая тоска. Болезнь - это болезнь...

Recurrens [17]

С первой квартиры, куда мы притаились с сыном, пришлось уходить через несколько часов: меня узнали. "Вся улица", т. е. некоторое количество евреев, говорили про то, что я вернулся. Мы ушли.