Читаем 1919 полностью

Она никогда в жизни не надевала коньков, но умела кататься на роликах и, держась за руку Эда, она каталась по всему огромному залу с играющий оркестром и гроздьями лампочек и лиц на балконах. С тех пор как она уехала из дому, ей ни разу не было так весело.

Эдвин Винал работал в попечительстве о бедных, жил в доме-общежитии и был стипендиатом Колумбийского университета, но профессора, по его мнению, слишком много занимались теорией и, по-видимому, совершенно забывали, что имеют дело с живыми людьми, как вы да я. Дочка у себя на родине работала в церковном благотворительном кружке и на рождество разносила корзины с подарками бедным белым семьям, она сказала, что в Нью-Йорке она тоже хочет заняться благотворительной работой. Когда они снимали коньки, он спросил ее, намерена ли она всерьез заняться этим делом, и она улыбнулась ему и сказала:

- Умереть мне на месте, если я шучу.

И вот на следующий вечер он повез ее на окраину города, они ехали три четверти часа подземкой, а потом еще долго-долго трамваем, покуда не добрались до большого дома-общежития на Гранд-стрит, там она ждала его, покуда он обучал английскому языку группу неопрятных литовцев или поляков или кого-то еще. Потом они пошли бродить по улицам, и Эдвин рассказывал ей про местные бытовые условия. Эта часть города была похожа на мексиканский квартал Сан-Антонио или Хьюстона, только тут были представлены все национальности. Встречные выглядели так, словно они никогда не мылись, и на улицах пахло помоями. Повсюду было развешано белье и красовались вывески на каких-то странных языках. Эдвин показал ей несколько русских и еврейских вывесок, одну армянскую и две арабские. Улицы были полны народу, и вдоль тротуаров стояли тележки и бегали разносчики, и из ресторанов пахло какими-то незнакомыми блюдами и доносилась чужеземная граммофонная музыка. Эдвин обратил ее внимание на двух изможденных накрашенных девиц по его словам, уличных женщин; на пьяных, вываливающихся из кабака; на молодого человека в клетчатой кепке - по его словам, сутенера и зазывалу из публичного дома; на двух-трех желтолицых парней - по его словам, налетчиков и торговцев кокаином. Она облегченно вздохнула, когда они вышли из подземки в центре, где весенний ветер гулял по широким пустынным улицам, пахнувшим рекой, Гудзоном.

- Ну-с, Энн, как вам понравилась эта небольшая экскурсия на дно?

- Очень понравилась, - сказала она после паузы. - В следующий раз захвачу с собой в сумочке револьвер... Но, послушайте, Эдвин, каким образом вы сделаете из них американских граждан? По-моему, не следует пускать к нам всех этих людей, они только заводят у нас беспорядок.

- Вы совершенно не правы, - накинулся на нее Эдвин. - Все они были бы достойнейшими людьми, если бы имели возможность. А мы были бы точно такими же, как они, если бы нам не посчастливилось родиться в почтенной семье в каком-нибудь процветающем американском провинциальном городе.

- Что вы, Эдвин, как вы можете говорить такие глупости, они же - не белые люди и никогда ими не будут. Они все равно что мексиканцы, или черномазые, или, я уж не знаю кто... - Она спохватилась и прогладила последнее слово. Негр-лифтер дремал на скамейке прямо напротив нее.

- Вы невежественнейшая маленькая язычница, - иронически сказал Эдвин. Вы ведь христианка, верно? А вы когда-нибудь подумали о том, что Христос был еврей?

- Оставьте меня, мне до смерти хочется спать, и я не в состоянии спорить с вами, но я знаю, что вы не правы. - Она вошла в лифт, и негр-лифтер встал, зевая и потягиваясь. В быстро сужающейся полосе света между дном лифта и потолком вестибюля она еще успела увидеть, как Эдвин грозит ей кулаком. Она послала ему воздушный поцелуй, в который не вложила никакого особого значения.

Когда она пришла домой, Ада, читавшая книгу в гостиной, накинулась на нее за то, что она возвращается так поздно, но она захныкала, что ужасно устала и хочет спать, не надо бранить ее.

- Что ты скажешь об Эде Винале, Ада?

- Ну что же, дорогая моя, он отличный молодой человек, пожалуй чуточку беспокойный, но это ничего, со временем утихомирится... А что?

- Так, ничего, - сказала Дочка зевая. - Спокойной ночи. Ада, золотко.