Читаем 1919 полностью

Ее звали Элайза Фелтон, и она была иллюстраторшей детских книжек. Она ехала во Францию, чтобы получить должность шофера грузовика. Сначала она действовала Эвелин на нервы, но мягкие, теплые дни шли один за другим, и она ей понравилась. Мисс Фелтон очень привязалась к Эвелин и иногда бывала ей в тягость, но зато она любила пить вино и хорошо знала Францию, она там прожила несколько лет. Кроме того, она училась живописи в Фонтенбло, в добрые старые времена импрессионистов. Она негодовала на гуннов за Реймс и Лувен и бедных бельгийских младенцев, которым они отрезали руки, но правительства, состоявшие из мужчин, она тоже презирала и называла Вильсона трусом, Клемансо животным, а Ллойд Джорджа ханжой. Она надевалась над мерами предосторожности против подводных лодок и говорила, что французская пароходная линия абсолютно безопасна, так как по ней ездят все германские шпионы, ей это точно известно. Когда они высадились в Бордо, она оказала Эвелин множество услуг.

Они не поехали в Париж вместе с протей публикой из Красного Креста и Комитета Помощи и на день задержались в Бордо, чтобы осмотреть город. Ряды серых домов XVIII века были неописуемо прекрасны в бесконечных розовых летних сумерках, и цветы в киосках, и вежливые приказчики в лавках, и нежные узоры чугунных решеток, и изысканный обед в "Шапон-Фен".

Одно только было неприятно: когда она гуляла с Элайзой Фелтон, та ни на шаг не подпускала к ней мужчин. На следующий день они уехали в Париж дневным поездом, и Эвелин с трудом сдерживала слезы, до того прекрасны были эти поля, и дома, и виноградники, и ряды высоких тополей. На каждой станции толпились маленькие солдатики в светло-голубых шинелях, и пожилой почтительный проводник был похож на университетского профессора. Когда поезд наконец нырнул в туннель и плавно подкатил к перрону Орлеанского вокзала, у нее так сжалось горло, что она с трудом могла говорить. У нее было такое чувство, словно она никогда раньше не бывала в Париже.

- Ну-с, куда вы теперь, дорогая? Как видите, нам придется самим тащить багаж, - сказала Элайза Фелтон деловым тоном.

- Я думаю, надо явиться в Красный Крест.

- Сегодня уже поздно, могу вам это сказать наверняка.

- Ну тогда попробую позвонить к Элинор.

- Звонить по парижскому телефону в военное время - это все равно что пробовать воскресить мертвого... Самое правильное, дорогая моя, если вы пойдете со мной на набережную в один знакомый мне маленький отель, а в Красный Крест явитесь завтра утром; я по крайней мере сделаю так.

- Я боюсь, что меня откомандируют обратно.

- Они еще несколько недель не будут знать, что вы здесь... Я знаю этих ослов.

В результате Эвелин осталась стеречь багаж, покуда Элайза Фелтон добывала тележку. Они погрузили на нее свой багаж, выкатили ее с вокзала и по пустым улицам в бледно-лиловом сиянии умирающих сумерек добрались до отеля. Горела только малая часть фонарей, да и те были закрашены синим и прикрыты жестяными козырьками, чтобы их не было видно сверху. Сена, старинные мосты и длинная глыба Лувра на другой стороне казались расплывчатыми и нереальными; у Эвелин было такое чувство, словно она гуляла по рисунку Уистлера.

- Надо торопиться, а то все закроют, и мы останемся без ужина... Я поведу вас к Адриенне, - сказала мисс Фелтон.

Они оставили свой багаж в гостинице на набережной Вольтера, сказали, чтоб его отнесли в номер, а сами зашагали по лабиринту узких, извилистых, быстро темнеющих улиц. Они успели проскочить в дверь маленького ресторанчика как раз вовремя - уже опускали тяжелую железную штору.

- Tiens, c'est mademoiselle Elise! [Да это мадемуазель Элиз! (франц.)] - воскликнула какая-то женщина из глубины устланной коврами маленькой комнаты. Коротенькая француженка с очень большой головой и очень большими глазами навыкате подбежала к мисс Фелтон, обняла и поцеловала ее несколько раз.

- Познакомьтесь, это мисс Хэтчинс, - бесстрастно сказала мисс Фелтон.

- Очень прриятно... какая хоррошенькая... Чудные глазки, hein?

Эвелин стало не по себе от пристального взгляда этой женщины, от ее большого напудренного лица, торчавшего из пышной блузки с глухим воротом, как яйцо из рюмки. Подавая им суп, холодное мясо и хлеб, она рассыпалась в извинениях из-за отсутствия масла и сахара и пожаловалась певучим голосом на полицейские строгости, и на спекулянтов, скупающих все продовольствие, и на скверное положение на фронте. Вдруг она резко оборвала свою речь; все взоры одновременно устремились на плакат, висевший на стене: MEFIEZ-VOUS LES OREILLES ENNEMIES VOUS ECOUTENT [Будьте осторожны, враг подслушивает (франц.)].