Читаем 1919 полностью

Когда седоволосый старик, председатель собрания, подошел к краю сцены и сказал: "Товарищи, господа представители Министерства юстиции, а также и вы, наши юные доброжелатели на хорах, мы собрались для того, чтобы послать приветствие от угнетенных рабочих Америки победоносным рабочим России", все встали и закричали "ура!.." Толпа, скопившаяся за дверями, тоже закричала "ура!.." Откуда-то послышалось пение Интернационала. Залились полицейские свистки и загромыхал тюремный автомобиль. Бен увидел в зале Фаню Стайн, она была бледна и не сводила с него лихорадочно горящих глаз. Когда подошла его очередь говорить, он начал с того, что ввиду любезного присутствия в зале "сочувствующих" из Вашингтона он лишен возможности сказать то, что ему хотелось сказать, но что всякий и каждый, находящийся в заде, если только он не предатель своего класса, отлично знает, что он хочет сказать...

- Капиталистические правительства сами роют себе могилу, посылая народы на бойню, на безумную бессмысленную войну, которая выгодна только кучке банкиров и военных промышленников и больше никому... Американский рабочий класс и рабочий класс всего мира усвоят этот урок. Предприниматели учат нас обращаться с оружием, придет день, когда мы его пустим в ход.

- Довольно! За дело, ребята! - крикнул кто-то с хоров.

Солдаты и матросы начали разгонять публику. Полицейские, стоявшие у входа, окружили ораторов, Бен и еще несколько человек были арестованы. У всех мужчин призывного возраста, прежде чем выпустить их из зала, проверяли воинские документы. Бена вывели и втолкнули в закрытый автомобиль с опущенными шторами прежде, чем он успел поговорить с Элен. Кто-то защелкнул на его кистях наручники, он даже не заметил - кто именно.

Три дня его держали в пустующем помещении в здании Федерального суда на Парк-Роу, не давая ему ни пить, ни есть. Каждые два-три часа в комнату вваливалась новая компания сыщиков и допрашивала его. У него стучало в висках, теряя сознание от жажды, он сидел в кольце длинных желтых лиц, краснощеких лиц, рябых лиц, лиц алкоголиков и кокаинистов, чувствовал на себе сверлящие взгляды; иногда сыщики шутили и льстили ему, иногда орали и угрожали, однажды они явились с резиновыми дубинками, чтобы избить его. Он вскочил и поглядел им прямо в глаза. Они почему-то не тронули его и даже принесли ему воды и несколько черствых бутербродов с ветчиной. После этого ему удалось ненадолго заснуть.

Полицейский агент спихнул его со скамейки, на которой он спал, и повел в хорошо обставленный кабинет, где его почти любезно допросил какой-то немолодой господин, сидевший за столом красного дерева, на краю которого стояла вазочка с розами. Его затошнило от запаха роз. Немолодой господин сказал, что он может повидаться со своим защитником, и в комнату вошел Моррис Стайн.

- Бенни, - сказал он - предоставьте мне действовать... Мистер Уоткинс изъявил согласие прекратить дело, если вы пообещаете явиться на призыв. Ваш год, кажется, уже призван.

- Если меня выпустят, - сказал Бен тихим, дрожащим голосом, - я буду всеми силами бороться против капиталистической войны, покуда меня опять не посадят в тюрьму. - Моррис Стайн и мистер Уоткинс поглядели друг на друга и снисходительно покачали головами.

- Ну что ж, - сказал мистер Уоткинс - я ничем не могу вам помочь, но я преклоняюсь перед твердостью вашего духа, жаль, что вы не нашли ей лучшего применения.

Кончилось дело тем, что его выпустили под залог в пятнадцать тысяч долларов, причем Моррис Стайн отказался сообщить ему, кто внес залог.

Моррис и Эдна Стайн приютили его у себя. Фаня не выходила от них. Они хорошо кормили его и заставляли пить вино за обедом и стакан молока перед сном. Он ничем не интересовался, спал сколько мог и читал все книги, какие у них были. Когда Моррис пробовал заговорить с ним о предстоящем процессе, он обрывал его:

- Вы занялись этим делом, Моррис... Делайте что хотите... Мне наплевать. Все равно - что тут, что в тюрьме.

- Нечего сказать, приятный комплимент, - смеялась Фаня.

Несколько раз звонила Элен Мауер и рассказывала, как обстоят дела. Всякий раз она говорила, что по телефону ей неудобно рассказывать новости, но он ни разу не попросил ее прийти. Он почти все время сидел дома и только каждый день ходил гулять на Риверсайд-драйв, там он садился на скамейку и глядел вдаль на серый Гудзон, и на ряды стандартных домов на противоположном берегу, и на серые холмы.