Читаем 125 rus полностью

мы еще и панки в придачу. В настоящей «Шанели» и сыты духовной пищей. У меня из

головы не выходили эти корабли, понатыканные тут повсюду. Аня просила еще сильнее

сжать ее руку. Аня – крутой корабль, трехмачтовый, по старинке острый, и смотрит ох как

далеко. А я типа якорь. Такой же тупой, чугунный и должен идти на дно. Тянуть ее ко

дну. Не дать ей идти туда, куда ей хочется. Метафоры города-порта.

Я тащусь, сказала Аня.

Я тащился по Евгению Онегину – о, почему он не был капитаном корабля? Или

военным летчиком? Один мой знакомый, бухгалтер, как-то раз сказал мне, что Онегин сам

не знал, чего хотел. Аня не признавала Онегина вообще. Просто потому, что он не был

рок-музыкантом. Я написал в блокноте: «У него (Е.О.) был характер настоящего рокера» и

протянул листочек Ане. Она обещала перечитать грандиозный пушкинский труд

внимательнее. Во второй раз, еще внимательнее. Тогда-то я и спросил ее, какие авторы

нравятся ей, раз она сама пишет роман. Какие литературные направления, школы, стили.

Аня посмотрела на меня как на сумасшедшего. «Это тебя прёт, все эти школы и стили. И

критики. Я это в твоем дневнике читала», - сказала она, - «а мне пофиг. Я просто пишу и

всё». С ней было легко. И тяжело до ужаса. Мы ходили по центру пешком и гуляли

дворами. Стояла великолепная погода.

Андеграунд. Вот кем была Аня. Не-трогай-меня-злобный-психотерапевт! У меня были

в голове свои тараканы на тему детства в интернате и следовавшей из этого

клаустрофобии. Поэтому я решил, что мы с ней будем классной парой. В красном

вагончике фуникулера мы съезжали вниз, на Светланскую, опять в центр. Море скрылось

за домами. Аня задумалась о чем-то не особо приятном. Размышляла вслух о том, то

родители опять будут на нее орать, что ее всё достало, что родители скажут Мире, что

Мира приедет и начнет «выносить мозг». Про то, кто такая Мира, она не произнесла ни

слова. Когда фуникулер уже почти приехал, она махнула рукой. «Ну и хрен с ними», -

вопросительно подняла брови на меня. Я кивнул головой, как всегда.

Мы пошли гулять за руки и ждать, когда стемнеет. Чтобы опять поехать наверх на

фуникулере. Аня предложила пойти выпить. Мы пили ром с колой. И пиво.

Отвратительное сочетание. Но мы так красиво сочетались друг с другом, что могли пить

какую угодно гремучую смесь. Мы могли пить бухту Золотой Рог, и Амурский Залив, и

корабельное дизельное ржавое топливо. И бензин, и солярку наших больших машин. И

всё бы нам казалось мармеладовым.

Аня не закончила консерваторию, в которую ее отправили учиться родители. Она

подрабатывала тем, что возила Миру по всяким темным делам. Водитель для Миры.

«Поэтому я научилась хорошо водить авто. И никогда не засыпаю за рулем, даже если еду

глубокой ночью». И еще руль может быть похож и на клавиши пианино, и на гриф гитары

– в зависимости от того, что стоит в проигрывателе.

Я написал ей, что работал переводчиком и на моем счету множество книг,

переведенных с разных языков. «Это так банально», - вздохнула Аня, - «кем тебе еще

работать». В принципе, мне было нечего возразить. Но, думаю, что работать водителем у

своей опекунши, по совместительству – наемной убийцы (пусть нанял ее и сам Господь),

получилось бы даже у меня. Впрочем, я не хотел ее расстраивать. Она и так выходила из

себя при любой попытки умалить ее исключительность. Становилась нервная и

раздражительная. Шипела в трубку мобильного телефона «черт», «ну и черт», «а черта с

два вы меня заставите». Вот я и не рисковал.

Мне нравилось ходить по набережным, слушать экскурсовода в Краеведческом музее

имени Арсеньева, курить и смотреть на дикую воду из окна гостиницы. Аня заламывала

руки: «Ну и скукотища!» Ей нравились трудности и неровности. Ей нравилось стоять на

вершине сопок, будто на величайшей сцене, и слать оттуда воздушные поцелуи простым

обывателям, умасленному миру еды и работы, от которого она ограждалась глянцевыми

постерами, будто крепостными стенами и рвами.

Иногда она выглядела жалкой. Иногда она выглядела суперзвездой. И между двумя

этими крайностями, по сути, не было никакого компромисса.

Мы ехали наверх в синем вагончике фуникулера. Голубой вагон. В добрый путь. Вновь

под небеса. Тогда Аня спросила, был ли я на смотровой площадке вечером, когда море

подсвечено корабельными огоньками и лунными дорожками. Я утвердительно кивнул.

Она отмахнулась от меня: «Да не был ты нигде и ничего до меня не видел и не знаешь о

Владивостоке».

Владивосток – это я, сказала Аня.

Глава 21.

«Х» - Хасан

«Посёлок Хасан — единственный российский населённый пункт на границе с КНДР.