Читаем 125 rus полностью

сводило скулы от отвращения. Отец тасовал карты так, что на его руках оказывалась

самая выгодная масть. По самым старшим козырям и картам. Я продолжал его любить,

моего единственного родного человека, кровь от крови. Любовь была безответной.

В нелепой своей поэзии я обожал использовать образ Франца Кафки, сидящего в

одиночестве на трухлявом заборе, закутанного в тяжелое пальто. Теперь и не вспомнить,

откуда я вытащил сию картинку, но упорно ассоциировал себя с Кафкой в своих самых

смелых литературных амбициях. Уж больно славно у него рисовалась особая, столь

понятная многим ипостась «тысячеликого героя» - отвергнутый одиночка, гоголевский

«маленький человек» в разрезе, с червяками в мозгах, с больной душой… в тяжелом

пальто.

Уже находясь здесь, я перечитывал «Письмо отцу» и опрокидывал рюмки коньяка

«Пять звездочек» одну за одной: «…Я с давних пор прятался от Тебя – в свою комнату, в

книги, в сумасбродные идеи, у полоумных друзей.»20 Иные отрывки я хотел и вовсе

переписать от руки, а потом заучивать наизусть, царапать их на собственной коже – до

того меня впечатляло сходство событий и эмоций:

«Непосредственно мне вспоминается лишь одно происшествие детских лет. Может

быть, Ты тоже помнишь его. Как-то ночью я все время скулил, прося пить, наверняка не

потому, что хотел пить, а, вероятно, отчасти чтобы позлить вас, а отчасти – чтобы

развлечься. После того как сильные угрозы не помогли, Ты вынул меня из постели, вынес

на балкон и оставил там на некоторое время одного, в рубашке, перед запертой дверью. Я

не хочу сказать, что это было неправильно, возможно, другим путем тогда, среди ночи,

нельзя было добиться покоя, — я только хочу этим охарактеризовать Твои методы

воспитания и их действие на меня. Тогда я, конечно, сразу затих, но мне был причинен

глубокий вред. По своему складу я так и не смог установить взаимосвязи между

совершенно понятной для меня, пусть и бессмыслен- ной, просьбой дать попить и

неописуемым ужасом, испытанным при выдворении из комнаты. Спустя годы я все еще

страдал от мучительного представления, как огромный мужчина, мой отец, высшая

инстанция, почти без всякой причины — ночью может подойти ко мне, вытащить из

постели и вынести на балкон, — вот значит, каким ничтожеством я был для него.»21

Под такими текстами, задолго до моего рождения написанными пророчествами, я и

впрямь превращался в реинкарнацию достославного скриптора Франца, но в

реинкарнацию особую, начисто лишенную писательского таланта (хоть и предъявлявшую

большие претензии на этот счет), и способную лишь проходить сквозь заранее

предначертанные круги отцоводетишного ада, бесконечно анализировать и страдать,

страдать, страдать, прямой трансляцией выжимая из себя буквенные слезы и кровь,

пролитые на мои никогда на кончающиеся дневники.

«Это было намеренно оттягиваемое прощание с тобой»22, писал Кафка отцу о

литературном творчестве. Тянулся к книгам. Бедолага.

Аякс, Грегор Замза, отвратительное огромное насекомое23, позор почитаемой в

высоких кругах фамилии, безмолвная рыба под два метра ростом, бьющая хвостом – авось

лишь этот звук да услышат, ломал очки, сжимая их в кулаке, потирая разбитые о стену

костяшки (на обоях оставались забавныевмятинки), тщетно пытаясь найти объяснение. На

это уходили бесценные и безмозглые долгие годы. Глупая рыба. Я оставался на широких

палубах ржавых кораблей, в отличие от меня, до сих пор помнивших, где их настоящий

дом. Как и их прародители, корветы «Гридень» и «Америка», первые гости япономорских

20 Ф.Кафка. Письмо отцу.

21 Там же.

22 Там же.

23 Герой повести Ф.Кафки «Превращение»

гаваней. Хотя, как пишет Алексеев, транспорт «Маньчжур» несколько раз и менял свое

якорное место, то была лишь притирка перед окончательным переездом. Храбрые

корабельные сердца принадлежали Владивостоку.

А у меня никогда не было дома, но мне бы хотелось, чтобы Город-Осьминог прописал

меня на постоянное место жительства. Я мог бы стать его преданным немым капитаном

списанных и истлевших, объеденных ржавчиной кораблей.

Сегодня я видел в музее Арсеньева пробковый спасательный круг на стене. Красно-

белый, с надписью «Манджуръ». Я сфотографировал его. Вечером я купил хороший

словарь иероглифов для более детальной расшифровки следующего уровня Бескупюрного

Жития. Занимаясь этим переводом, я ощущал себя Шерлоком Холмсом. Он повышал

самооценку куда существеннее, чем жук-Замза.

Глава 13.

«Н» – Невельской

«НЕВЕЛЬСКОЙ Геннадий Иванович (1813-1876), известный исследователь Дальнего