Читаем 11/22/63 полностью

Я сделал шаг или два в его сторону, но не успел приблизиться, как, пошатываясь на каблуках «стилетто», подошла одна из тех женщин, которые спрашивали меня, не желаю ли я любовных приключений. Вот только была она не женщиной, то есть не совсем. На вид, не более шестнадцати лет, с большими темными глазами и гладкой кожей цвета кофе. Девушка улыбалась, но не насмешливо, и, когда мужчина с окровавленным лицом качнулся, подхватила его под руку.

— Осторожно, красавчик, — произнесла она. — Тебе надо успокоиться, прежде чем…

Тот задрал вверх отвисшие полы своей рубашки. Украшенная перламутром рукоять пистолета — намного меньшего, чем тот, который я купил в магазине спорттоваров Мехена, чуть ли не игрушечного — впивалась в бледную толщу живота, который свисал поверх талии его габардиновых слаксов без пояса. Зиппер у него был наполовину расстегнутый, и я заметил боксерского типа трусы с изображениями гоночных машинок. Мне это запомнилось. Он выдернул пистолет, упер его дуло уличной проститутке в живот и нажал на курок. Прозвучало негромкое идиотское «пук», словно звук одинокой петарды «дамский пальчик»[340] внутри пустой жестянки, не больше. Женщина закричала и, прижимая руки к животу, осела на тротуар.

— Ты выстрелил в меня! — голос ее прозвучал скорее негодующе, чем болезненно, но кровь уже начала проступать сквозь ее пальцы. — Ты выстрелил в меня, ты, чмо зассатое, зачем ты в меня выстрелил?

Он не обратил на это внимания, лишь рванул настежь дверь «Розы пустыни». Я так и стоял, где меня застал момент, когда он выстрелил в эту красивую юную проститутку, отчасти потому, что меня парализовал шок, но главное, так как все это случилось в течение каких-то пары секунд. Возможно, это заняло больше времени, чем у Освальда на убийство президента, но не намного больше.

— Ты этого хочешь, Линда? — завопил он. — Если этого ты хочешь, я подарю тебе то, чего ты хочешь.

Он вонзил дуло пистолета себе в ухо и нажал курок.

12

Я достал сложенный носовой платочек и деликатно приложил его к отверстию на красном платье юной девушки. Я не знал, тяжело ли она ранена, но она оставалась довольно бодрой, чтобы продуцировать беспрерывный поток красноречивых фраз, которым, вероятно, научилась от собственной матери (а впрочем, неизвестно). А когда один мужчина из разрастающейся толпы подступил немного поближе, чтобы лучше видеть, она крикнула: «Перестань зырить мне под юбку, ты, наглый подонок. За это тебе нужно платить».

— Этот сууки’ сын, бе’олага, уже меер’вей мер’вого, — заметил какой-то парень, стоя рядом с мужчиной, которого выбросили из «Розы пустыни». Начала визжать какая-то из женщин.

Приближались сирены полицейских машин: тоже визгливые. Я заметил другую леди из числа тех, которые обращались ко мне перед тем, во время моей прогулки вдоль Гринвил-авеню, рыжеволосую, в брюках-капри. Подозвал ее, мотнув головой. Она дотронулась до груди жестом «кто, я?», и я кивнул: да, вы.

— Держите платочек на ране, — сказал я ей. — Старайтесь сдерживать кровотечение. Мне нужно идти.

Она отреагировала на это легкой, понимающей улыбкой.

— Не желаете оставаться из-за копов?

— Да нет, на самом деле. Я здесь никого не знаю. Просто проходил мимо...

Рыжеволосая упала на колени рядом с истекающей кровью девушкой, которая лежала на тротуаре, проклиная все и всех, и прижимала уже промокший платочек.

— Золотце, да мы здесь все такие, проходящие.

13

В ту ночь я не мог заснуть. Начинал отплывать, а потом видел жирное от пота, самодовольное лицо Рея Мак Джонсона, как он возлагает ответственность за двести лет рабства, истязаний и эксплуатации на то, что когда-то какой-то подросток подсмотрел причинное место своего отца. Я резко просыпался, успокаивался, отплывал…и видел маленького человечка с раскрытой ширинкой, как он втыкает дуло скрываемого до этого пистолета себе в ухо. «Ты этого хочешь, Линда?» Один финальный взрыв раздражения перед вечным сном. И я вновь проснулся. Следующим там был мужчина в черном седане, который бросает зажигательную бомбу в переднее окно моего домика в Сансет Пойнте: Эдуардо Гутьерэс старается избавиться от своего янки из Янкиленда. Почему? Так как он не любит проигрывать тысячи долларов, вот и все. Для него достаточно такой причины.

Наконец я сдался и сел возле окна, где на диво бойко тарахтел гостиничный кондиционер. В Мэне эти ночи уже должны были быть такими свежими, что деревья начинали приобретать яркие цвета, но здесь, в Далласе, и в половине третьего ночи те же самые семьдесят пять градусов. А еще влажность.

«Даллас, Дерри», — произнес я, вглядываясь вниз, в молчаливую траншею Комерс-стрит. Кирпичный куб Книгохранилища отсюда не видно, но он рядом. Пешком дойти.

«Дерри, Даллас».