Пожав ему руку на прощание, Даниэль освободил место для новых клиентов.

Прежде чем пуститься в путь, он убедился, что приглашение, которое вручил ему Дуран, при нем, и некоторое время его разглядывал. Он вспомнил знаменитые музыкальные скандалы, парижскую премьеру «Весны священной» Стравинского, когда между сторонниками и противниками балета разгорелась рукопашная. Или премьеру «Травиаты» в Венеции: где публика разразилась хохотом, когда дородная, пышущая здоровьем певица запела: «Чахотка убивает меня, пройдет несколько часов, и меня не станет».

То были конкретные произведения. Теперь же баталия могла возникнуть из-за симфонии, которой, скорее всего, и не существовало.

Глава 6

А в это время неподалеку, в роскошном номере гостиницы «Палас», где проживала Софи Лучани, дочь Рональда Томаса, телефон звонил не переставая, однако никто и не думал брать трубку. Наконец дверь ванной распахнулась и появилась привлекательная женщина лет тридцати, с мокрыми волосами, завернутая в большое полотенце с монограммой гостиницы. Она подняла трубку, испачкав ее пеной.

— Да?

— Ты где пропадаешь? — спросила княгиня Бонапарт. — Я уже десять минут тебе названиваю.

— Я была в ванной. А телефона не слышала потому, что, как тебе известно, я не расстаюсь с айподом.

— А это не опасно, дорогая? В конечном счете это электрический прибор. Если он вдруг свалится в воду, нас это огорчит, Софи.

— Прежде всего это огорчит меня, тебе не кажется? Но вам с Луи Пьером волноваться не стоит, айпод работает от крошечной батарейки. Если он и упадет, единственным, кто сварится всмятку, будет Лучио Далла, потому что там записаны почти все его диски. Что-нибудь случилось?

— Луи Пьер не слишком хорошо себя чувствует. Ты очень хочешь, чтобы мы пошли с тобой на концерт?

— Отнюдь. Я могу позвонить Оливеру и сказать, что пойду с ним. А что с твоим мужем?

— Он говорит, что ему плохо после вчерашнего ужина. Но я думаю, что несварение вызвала у него дама, после доклада задававшая ему наглые вопросы.

— Хочешь, я тоже останусь?

— Нет, Софи, какая глупость. Это концерт твоего отца. Он может обидеться, если ты не придешь. Иди спокойно, наслаждайся Бетховеном, а завтра поговорим.

Женщина положила трубку, встала, чтобы взять сумку со столика у камина, и, наступив на полотенце, в которое была завернута, осталась совершенно голой. Она бросила тревожный взгляд на окно, но, убедившись, что занавески плотно задернуты, успокоилась и не стала поднимать полотенце с пола. Порывшись в сумке, она вытащила оттуда два предмета: мобильный телефон последнего поколения и странное деревянное колесико, составленное из двух концентрических окружностей с нанесенными на них буквами и цифрами. Повозившись несколько секунд с колесиками, которые могли крутиться в двух направлениях, она отправила сообщение на один из номеров, занесенных в память телефона:

Глава 7

Хесус Мараньон не любил, когда его фантастический дом называли роскошным, ибо роскошь — это избыток украшений, чрезмерная пышность и комфорт, а его жилище никогда не казалось перегруженным, как это часто бывает с домами нуворишей. Разумеется, если не считать излишеством пару скульптур Бранкузи в саду. Роскошь предполагает изобилие ненужных вещей, а с этой точки зрения шале Хесуса Мараньона в элитном поселке Ла-Крус-дель-Монте нельзя было назвать роскошным, потому что все в нем служило только для того, чтобы его хозяин пребывал в мире с самим собой. Например, беспроводные камеры видеонаблюдения, стоявшие по периметру участка площадью десять тысяч квадратных метров, были не только последним криком японской технологии безопасности, но и служили эстетической цели: сферические каркасы агатового цвета, спроектированные Исси Мияки, передавали сигнал на камеры «Банг & Олуфсен». Усадьба Мараньона, названная Ифигенией (по «Ифигении в Тавриде» Глюка, любимой опере супруги Мараньона), была более известна под именем «маленький Прадо»: в ней хранилось множество бесценных картин, включая двух Сурбаранов и одного Веласкеса, и можно было без преувеличения назвать этот дом музеем Прадо в миниатюре.

Даниэлю, прибывшему к «маленькому Прадо», даже не пришлось показывать приглашение. Сам Мараньон, встречавший гостей у входа в сад, жестом пригласил его войти. Даниэлю показалось, что охранник, которому пришлось его впустить, был разочарован тем, что обошлось без обыска.

— Ты один из мальчиков Дурана, верно? — спросил Мараньон, протягивая руку для приветствия, в другой руке он держал бокал шампанского «Кло дю Мениль» урожая девяносто пятого года.

Это был крупный мужчина лет шестидесяти, широкоплечий, с коротким горбатым носом, напомнившим Даниэлю лезвие томагавка. Его лицо покрывал безупречный загар, и, несмотря на то что было еще светло, глаза его время от времени вспыхивали зеленовато-золотистым светом, как у филина.

— Я работаю в его отделении, — ответил Даниэль, отметив проницательность хозяина.

— А как тебя зовут?

— Паниагуа. Даниэль Паниагуа.