Читаем 10:34 полностью

Я возвращался в Орден в смятении. Пока ехал в автобусе от больницы до бывшего кинотеатра «Октябрь», который мы пока еще называли своим храмом, вел диалог с незримым собеседником. Он расспрашивал меня о Рафаэле: как я отношусь к тому, что мой друг стал отступником; к тому, что он предал наше общее дело. «Я бы не делал поспешных выводов, – мысленно с жаром отвечал я. – Он всего лишь вспылил, наговорил сгоряча, а теперь ему стыдно признавать собственные ошибки. Но Рафаэль всегда был истинным воином Света, горячо верующим – пожалуй, самым преданным христианином из всех нас. Он одумается! Уверен, пройдет время – и он вернется!» Я приводил какие-то аргументы, спорил, доказывал. И вдруг поймал себя на мысли: а смогу ли я все то же самое объяснить отцу Пейну? Буду ли я так же убедителен, как с этим невидимым собеседником? Но мне даже не пришлось отвечать на этот вопрос. Едва я представил себе лицо магистра, ответ стал очевиден – конечно же, нет! Тут Рафаэль прав: отца Пейна мы все боялись до дрожи в поджилках. Не только я, чье детство прошло в спартанских условиях под суровым надзором магистра. За что я, кстати, ему благодарен. Ведь слабостью характер не воспитаешь: лишь сила воспитывает силу. Но я также видел, с каким трепетом смотрели на отца Пейна все в нашем Ордене, даже старейшие из братьев – отец Андре, отец Годфри, отец Нивар и прочие. Они беспрекословно выполняли каждый приказ магистра. Но плохо ли это? Да, его боятся. Но ведь порой только страх и способен удержать людей на пути Света. Как сказал Рафаэль, сам он перестал бояться. И куда его это привело!

И, словно в подтверждение моих мыслей, мое внимание привлек вид из окна. Автобус шел по той улице, где буддисты строили свой богомерзкий храм. И я вдруг увидел Попугая! На том же самом месте, что и вчера, с теми же кирпичами! На стройке он был один. Видимо, остальных мы все же хорошо напугали. Попугай еле держался на ногах от вчерашних побоев, но продолжал таскать свои кирпичи. Первым желанием было выйти на ближайшей остановке и хорошенько всыпать этой бестолочи. «Ну что, Рафаэль, скажи: как еще искоренять такую ересь? Порой иначе как силой и запугиванием с ними не совладать!» Но автобус уже мчал меня дальше.

В храм я вошел, когда там шла панихида. Отец Пейн вещал с кафедры:

– Сегодня мы прощаемся с одним из старейших и верных наших братьев – Тимофеем Степановичем Гуловым. Он пал от рук мерзких еретиков…

Пока он говорил, храм был наполнен рыданиями женщин; мужчины молились, прижав ладони к губам. Раздавались пламенные речи о том, что дело Гулова не будет забыто, что виновные в его смерти познают ярость Братства Света. Я же смотрел на пламя свечей и видел в нем пылающий дом старика.

«Ты говоришь о смирении и всепрощении, Рафаэль? – прошептал я. – Значит, по-твоему, когда нас жгут заживо, мы должны терпеть и прощать? Ну уж нет! Да, мы сеем страх, но он – наше оружие! Пусть они боятся! Пусть трясутся от страха, зная, что наше добро – с кулаками, а в кулаках этих – кастеты, ножи и пистолеты! Кто-кто, а я ни за что не подставлю другой щеки!»

– Наш любимый брат умер как истинный христианин, – продолжал между тем магистр. – Он принял мученическую смерть, погибнув за свои убеждения. А потому, и я уверен: многие меня поддержат, предлагаю объявить этот день Днем святого мученика Тимофея!

Двое братьев вынесли на кафедру что-то, накрытое алым покрывалом. Магистр сорвал покров, и под ним оказался выполненный в иконописном стиле портрет старика Гулова: лицо, искаженное страданием, за спиной –оранжевые языки огня.

– Да! Воистину так! – послышались выкрики отовсюду. – Во славу Господню!

– Помолимся же за бессмертную душу нашего отважного брата, – прокричал магистр. – Аминь!

Все в зале опустились на колени. Опустился и я. Глядя в печальные глаза изображенного на иконе старика, от всего сердца клялся: «Я отомщу! Тем, кто это сделал, не уйти от праведного гнева!»

Наконец отец Пейн спустился с кафедры. Служба пошла обычным чередом. Сердце мое невольно сжалось, когда я увидел, что магистр идет ко мне. Я уже приготовился к жестким расспросам о Рафаэле, но отец Пейн лишь глянул на меня и вопросительно поднял брови: ну что? Я обреченно покачал головой. Магистр вздохнул и, насупившись, пошел дальше. Меня всегда поражала способность этого человека понимать все без слов. Каждый для него был словно открытая книга, к каждому у него был свой особый подход. Потому в моих глазах отец Пейн был святым, живущим среди простых людей. И не только для меня: ведь неспроста уже едва ли не весь город посещал наши службы, и это был не предел. Я не сомневался, что праведного света нашего магистра хватит на целый мир. Причем одних этот свет греет – другие же сгорают в нем дотла. И я мог лишь надеяться, что пламя этого божественного гнева не коснется моего лучшего друга Рафаэля, что магистр даст еще один шанс нашей заблудшей овце.